Мы сотрем ваше прошлое - Анита Гамильтон

На переднем столе стояла фотография Эл, окруженная цветами, среди которых предательски возвышались белые лилии Сэма и Марка. Люси решила их оставить. Во-первых, Марк уже выглядел так, будто готов лично закопать букет во дворе. Во-вторых, если Эл действительно каким-то образом наблюдала за происходящим, ей хотя бы было на что пожаловаться.

Стулья стояли плотными рядами. Люси сидела впереди, рядом с Джессикой; место с другой стороны никто не занял, словно присутствующие без всяких объяснений поняли, что оно должно остаться пустым.

Стью устроился через проход. Сэм и Марк сидели дальше, причем Марк жевал жвачку с такой скоростью, что рисковал получить травму челюсти. Фрэнк выбрал место ближе к проходу. Несколько соседей тихо разговаривали между собой, пока сотрудница похоронного бюро не попросила всех занять места.

Генри и Блэйз сидели ближе к задним рядам.

Люси туда не смотрела.

Она все равно точно знала, где Генри.

Церемонию открыла женщина из похоронного бюро. Говорила спокойно, профессионально и правильно: о потере, памяти, людях, которые продолжают жить в тех, кто их любил, о том, что отсутствие возможности попрощаться делает горе особенно тяжелым. Люси честно слушала первые несколько минут, потом слова начали сливаться.

Это все могло относиться к кому угодно.

К любой женщине.

К любой бабушке.

Только не к Эл.

Эл не «оставляла свет в сердцах близких». Она оставляла пепел в жестяных банках, недособранную мебель, сигаретный дым в шторах, пустые бутылки бурбона там, где Люси никогда бы их не нашла, и привычку покупать нормальный кофе, потому что растворимый был «оскорблением человеческого прогресса». Она не была тихой, кроткой или мудрой в том смысле, который обычно вкладывали в эти слова на похоронах.

Она была громкой. Грубой. Невыносимой.

И Люси любила ее именно такой.

Когда женщина наконец назвала ее имя, Люси встала.

До небольшой стойки впереди было всего несколько шагов, но ноги вдруг стали чужими. Она поднялась на невысокий подиум, положила ладони на края трибуны и впервые за все утро посмотрела на людей, которые пришли сюда ради Эл.

Соседи. Старые знакомые. Сэм и Марк. Стью. Джессика.

Фрэнк.

Блэйз.

Генри.

На нем взгляд задержался сам.

Генри сидел неподвижно. Не улыбался, не кивал, не пытался поддержать ее каким-нибудь жестом и не делал ничего, что вынуждало бы Люси ответить. Просто смотрел.

Она первой отвела глаза и повернулась к фотографии.

— Я написала речь вчера ночью. Потом утром перечитала и решила, что бабушка возненавидела бы каждое слово. Там было много красивого про сильную женщину, любовь, семью и то, как она меня воспитала. Все правда, но Эл считала, что если для описания человека требуется больше трех прилагательных, значит, ты плохо его знаешь, а если речь длится больше десяти минут, люди начинают думать о еде. Поэтому попробую короче. Хотя она и здесь нашла бы, к чему придраться.

По залу прошел тихий смешок.

Люси посмотрела на свои руки. Пальцы больше не дрожали.

— Когда я была маленькой, мне казалось, что дом — это наш кирпичный дом в Квинсе. Лестница, которая скрипит на третьей ступеньке. Кухня, где постоянно пахнет кофе, сигаретами и чем-нибудь, что бабушка забыла выключить. Старый диван, который она запрещала выбрасывать, потому что «новая мебель сделана из картона и человеческой жадности». Комод, который она собрала вслепую и который рухнул через несколько часов, потому что после сборки у нее почему-то остались три болта и целая доска. Я очень долго считала, что все это и есть дом.

Несколько человек улыбнулись. Люси дала им секунду, потому что самой эта секунда тоже была нужна.

— После пожара я думала, что потеряла его. Там остались документы, вещи, фотографии, моя одежда, бабушкины вещи и вся та ерунда, которую годами складываешь по шкафам, а потом внезапно обнаруживаешь, что почему-то считаешь собственной жизнью. Я стояла перед тем, что осталось от нашего дома, смотрела на окна и пыталась понять, как вообще можно потерять все за одну ночь. А потом поняла, что ошибалась.

Она сглотнула.

— Домом была она.

В зале стало тихо.

Настолько, что Люси услышала дождь по стеклу.

— Эл была человеком, которому я могла позвонить из любой точки мира и услышать, что я дура, еще до того, как успею объяснить проблему. Она могла за одну минуту оскорбить мой выбор мужчины, одежды, работы и завтрака, а потом совершенно незаметно сделать все необходимое, чтобы мне стало легче. Когда я боялась, она никогда не говорила, что бояться нечего. Обычно говорила: «Боишься — бойся, только чайник выключи». И почему-то это всегда помогало лучше.

Голос начал подводить, но Люси продолжила.

— Я всю жизнь думала, что заботилась о ней, потому что она не видела. Покупала продукты, водила к врачу, следила, чтобы вещи лежали на тех местах, которые бабушка называла «единственно логичными», хотя этой логики не находил никто, кроме нее. Я злилась, когда она сама таскала мебель, готовила возле горячей плиты или выходила куда-нибудь одна, а она каждый раз объясняла, что отсутствие зрения не превратило ее в комнатное растение и если я еще раз попробую переставить ее чашку, она начнет хранить ножи в неожиданных местах.

Кто-то тихо рассмеялся.

Люси тоже улыбнулась сквозь слезы.

— Только теперь я понимаю, что все было наоборот. Это она держала меня за руку всю дорогу. Просто делала это так, чтобы я не заметила и не начала спорить. Когда мне было страшно, я возвращалась к ней. Когда случалось что-то хорошее, первым человеком, которому хотелось рассказать, тоже была она. Я могла объехать полмира, оказаться среди людей, у которых машины стоят дороже нашего дома, попасть в совершенно невероятное количество неприятностей и все равно знать: в Квинсе есть кухня, на которой сидит бабушка в своем леопардовом халате и обязательно спросит, ела ли я, прежде чем начать выяснять, кого на этот раз надо ударить сковородкой.

Теперь Люси уже не пыталась вытирать слезы.

— И я очень злюсь на нее за то, что она сейчас не здесь. Потому что если существует хоть один человек, способный пропустить собственные похороны из принципа, это Эл. Она бы опоздала, раскритиковала цветы, потребовала бурбон и обязательно сказала, что фотографию можно было выбрать получше.

На этот раз смех был громче.

Он прошел по залу мягкой волной и исчез.

— Но если она чему-то меня и научила, то, наверное, тому, что дом — это не стены. Дом — это человек, рядом с которым можно быть испуганной, злой, глупой, счастливой, совершенно невыносимой и все равно