Ведьма из Кингспорта - Рональд Малфи

на письменном столе, на месте телевизора, выстроился ряд древних металлических канистр с бензином. Я поднял одну и обнаружил, что она пуста. А вот другая, как выяснилось, была почти полной.

Ковер местами был прожжен, а на стене над письменным столом обнаружились пятна копоти. Осмотрев комнату внимательнее, я увидел, что часть обоев сгорела – со стены свисали их обугленные полоски. К другой стене были приколоты газетные статьи, не меньше дюжины. На одной я увидел фотографию какого-то учреждения. Посветил фонариком и прочитал заголовок статьи:

«Пациент поджег реабилитационный центр».

В статье на видном месте значилось имя Мича. Я вспомнил, что он рассказывал, как во время реабилитации устроил пожар, пытаясь сбежать, и обжег при этом руки.

«Господи, Мич…» – прошептал я, и мой голос прозвучал жутко и тревожно в этом страшном месте.

Я направил луч ниже и прочитал заголовок другой статьи:

«Пожар на свалке в Балтиморе – не случайность?»

И прямо рядом с ней:

«В результате пожара на верфи погибли пять судов. Начато расследование».

Там прилагалась фотография – обугленные остовы нескольких яхт, частично погруженные в воду. Что это, черт возьми, такое?

Заголовок еще одной статьи гласил:

«Пожар в самом известном ресторане города! Полиция подозревает поджог!»

Под заголовком была фотография «Причальной крысы». Я посмотрел на дату и увидел, что фото было сделано несколько недель назад. А ведь я прекрасно помнил загадочные слова Мича в тот день, когда застал его в доме отца: «Пытался Тиг помочь, чтоб она уехала из этого проклятого города, но… Не знаю. Иногда я вообще не обдумываю свои действия, в итоге пытаюсь импровизировать – и только все порчу».

Остальные статьи были похожи друг на друга – «подозревается поджог», «произошел необъяснимый пожар», – за исключением приколотой в центре, на уровне глаз, с крупным заголовком «Кингспортского вестника». Она явно была главным элементом этой отвратительной композиции. Заголовок был достаточно прост:

«Пропала местная жительница».

С газетной фотографии на меня смотрела Синтия Уоллс. Черты ее лица были размазаны, как будто кто-то несколько раз провел по газете пальцами, но это точно была она.

«Убирайся отсюда, – сказала Ребекка. – Хватит, уходи!»

Но я не мог.

Вместо этого я протиснулся в следующую комнату, чувствуя себя так, будто спускаюсь по кругам ада Данте. Эта комната казалась темнее, чем остальные. Я подошел к окну, чтобы отодвинуть штору, но та застряла, и я просто сорвал ее с кронштейнов. Она свалилась на подоконник, оттуда – на древний радиатор, а с него упала на пол и исчезла под кроватью.

В лунном свете, пробивавшемся сквозь треснувшее и грязное окно, я увидел то, что Мич сотворил в этой комнате, и у меня зазвенело в ушах, когда я осознал, что это значит. Вспомнились слова Дейла: «Кто-то приходил, когда меня не было. Ходил здесь, рылся в моих вещах, в моем кабинете. И в вещах моей жены тоже».

На стенах были развешаны цветастые платья – как изгнанные призраки, – отсыревшие от влажности, с поникшими бретельками. Одно из них я сразу узнал: именно в нем Синтия Уоллс была запечатлена на фотографии в домашнем кабинете Дейла – той самой, где он в окружении семьи опирается на золотую лопату.

К стене были прикреплены фотографии – такие обычно хранят в фотоальбомах. Те, на которых Синтия была одна, не пострадали. А вот если на фотографии появлялся кто-то еще, то его лицо зачеркивалось, чтобы осталась лишь робкая улыбка и сияющие глаза Синтии.

На кровати валялись вещи – расческа для волос, пара нейлоновых чулок, тюбик помады, пачка кредитных карт. Я наклонился к ним – и смог прочитать имя Синтии на каждой из банковских карт.

Теперь в моей голове зазвучал голос Эрика: «Каким, черт возьми, образом Мич ее нашел? Думаешь, он как-то в этом замешан?»

Тогда этот вопрос показался нелепым, но сейчас…

«Уходи скорее! – снова заговорила Ребекка, и ее голос заглушил все остальные. – Пожалуйста, детка: уходи и возвращайся ко мне домой».

Но я не мог. Еще нет.

Оставалась еще одна комната. В ушах звучал голос Роберта: один… два… три… четыре…

– Пять, – закончил за него я и открыл последнюю дверь.

Двадцать четыре

Бонни стояла в центре комнаты, лицом к большому отверстию в стене, пугающе напоминавшему по форме силуэт человека. Я мог различить очертания головы, раскинутые в стороны руки, широко расставленные ноги. Выглядело это так, словно снаружи в комнату ворвался человек, причем объятый пламенем: обои вокруг почти полностью сгорели – их обугленные листы свисали со стены, ковер усеивали крупные черные хлопья.

В комнате пахло гарью старого пожара.

– Бонни…

Я бросился к ней, опустился рядом на колени и осторожно коснулся ее плеча. Кожа девочки под тонкой тканью футболки была теплой, на лбу и на висках блестели капельки пота. В одной руке она держала что-то похожее на блестящий велосипедный звонок, а в другой – толстую розоватую лозу, влажную и покрытую множеством мелких ворсинок. Лоза висела в воздухе, спускаясь с руки Бонни и исчезая в расщелине стены, как будто соединенная с чем-то вне мотеля.

«Не лоза, – понял я. – Пуповина. Спасательный трос».

Бонни, словно загипнотизированная, смотрела на отверстие в стене.

Повернувшись, я тоже уставился на него. Вспомнил рассказ Мича о том, что сначала Роберт приходил к нему во снах, а потом мертвый мальчик просто прошел сквозь стену мотеля – «появился из нее», как объяснил Мич.

Бонни хрипло выдохнула воздух и внезапно заговорила. От ее слов меня бросило в дрожь.

«И тайная его любовь… знак гибели твоей…»

Я стоял там, чувствуя холодный ветерок, остужавший мое вспотевшее лицо, и глядя, как развеваются лохмотья обоев возле дыры. Ощущая, что сердце колотится где-то в горле, я приблизился к отверстию. Пот со лба потек прямо в мой правый глаз.

Стены в мотеле были тонкими, но в тот момент пропасть за ними казалась непостижимо глубокой, а вход в форме человека чудился мне порталом в потусторонний мир.

Тусклый, пульсирующий белый свет начал исходить из этой дыры. Я наблюдал, как он то разгорается, то тускнеет, то разгорается, то тускнеет. Нет, он не пульсировал – вращался. Я подошел к отверстию, чувствуя запах дыма и обугленного дерева за штукатуркой, а потом внезапно ощутил солоноватый аромат Чесапикского залива, хотя нас разделяли несколько десятков километров. Я посмотрел вниз и увидел, что из отверстия –