Шпионская леска - Лен Дейтон

Что почувствую я, если однажды моя дочь Салли исчезнет с женатым мужчиной средних лет? Иногда я задумывался: как переживу неизбежную разлуку с детьми? Сохраню ли их спальни как святыни, где стану молиться о возвращении дней, проведенных с ними?

Выглянув из окна, я увидел плоскую крышу одноэтажного здания, пристроенного к дому. Заметив, что я смотрю на него, Глория сказала:

— Я плакала, когда они испортили вид из моего окна. Там был чудесный каштан и рододендроны.

— Им понадобилось дополнительное помещение?

— Да, для операционной и мастерской отца.

— Я думал, у него операционная в городе.

— Это для особой работы. Ты не знал?

— Откуда?

— Хочешь посмотреть? Там он работает для отдела.

— А что он делает?

— Пойдем — увидишь.

Она взяла большую связку ключей, оставленную ей отцом, и мы спустились в маленькую стоматологическую операционную. Глория открыла дверь, и, пока она искала выключатель, комната освещалась только светом, шедшим из стеклянного шкафа с тропическими растениями под ультрафиолетовым облучением. Когда она включила свет, я увидел, если не считать массы самых разных приборов, обыкновенное рабочее место стоматолога: современное, полностью автоматизированное кресло и сложную бормашину у окна. Рядом красовалась большая керамическая плевательница, вращающаяся бестеневая лампа и множество комплектов инструментов в ящичках с застекленной передней стенкой, ряды сверл причудливой формы, хирургические щипцы и прочие острые предметы.

Глория прошлась по комнате, называя инструменты и объясняя их назначение. Она, оказывается, знала очень много о стоматологии, несмотря на сопротивление желанию отца сделать из нее специалиста в этой области. — Это, — сказала она, — его святая святых.

— Кто приходит сюда лечиться? — спросил я.

— Теперь не многие, но я помню время, когда папа работал здесь больше, чем в своей настоящей операционной. Я запомнила одного бедного молодого поляка, который провел в кресле по меньшей мере шесть часов. Он был так измучен, что папа разрешил ему посидеть в гостиной с мамой и со мной, чтобы немножко отойти.

— Агенты?

— Да, разумеется. В университете папа написал работу по истории европейской стоматологии. После этого он начал собирать свою коллекцию старых инструментов. Теперь он может, заглянув в любой рот, сказать, где и когда лечились эти зубы. Посмотри на это. — Она взяла один из инструментов, выглядевший особенно примитивно. — Он очень старый… из России.

— Мне повезло, — сказал я. — Мои зубы лечили берлинские врачи, и моей легендой всегда была Германия. Мне переделали совсем немного.

— Я знаю случаи, когда мой папа полностью убирал всю работу предыдущего дантиста и делал агенту новый рот: русский, польский, греческий… Однажды он выполнял работу, подделываясь под старомодную испанскую манеру, — для человека, которого должны были проверять как ветерана Гражданской войны.

— Пойдем взглянем на мастерскую.

Она отперла дверь в соседнюю комнату, еще больше заставленную, чем предыдущая: здесь были картотеки и полки с инструментами и оборудованием, небольшой токарный станок и даже маленькая электрическая печь для обжига и сушки. Свет над столом был направлен на какой-то предмет, накрытый тканью. Глория сняла ее и слегка вздрогнула — взору предстал человеческий череп.

— Бедный Йорик! Наверное, это демонстрационный образец, который нужно сфотографировать для учебника. Отец делает копии образцов старой стоматологической работы и рассылает их как образцы полицейским патологоанатомам и в управления коронеров по всему свету. А это, наверное, какое-то важное задание, поскольку он закрыл его особенно тщательно.

Я подошел ближе и посмотрел на череп. Он блестел как пластмасса, видны были золотые вставки и фарфоровые коронки.

— Ты никогда не хотела стать стоматологом?

— Никогда. А папа всегда был так занят, что особенно и не настаивал. Только недавно я поняла, как он надеялся, что я заинтересуюсь его работой и его коллекцией. Иногда с ним работали студенты. Помню, однажды он привел молодого дантиста-выпускника к нам на обед. Я потом все думала, не рассчитывал ли отец, что у нас завяжется роман…

— Давай все закроем и поедем домой, — сказал я. — Купим на всех рыбы и чипсов?

— Хорошо.

— Извини меня, если я был вчера груб, дорогая.

— Я ничего не заметила, — ответила она.

Глава 18

Позже, вспоминая тот уик-энд в Берлине, я понял, что это и было началом конца. А тогда все казалось весьма будничным в калейдоскопе встреч, разговоров, лиц, как будничным и привычным казался сам Фрэнк Харрингтон — с его манерой беспокойной наседки — он так волновался, что звонил мне даже среди ночи и тут же признавался, что забыл, зачем звонит.

Не то чтобы эти встречи что-то решали. Это были обычные совещания в берлинской резидентуре, на которых Фрэнк царил в своей неподражаемо фамильярной манере — курил свою зловонную трубку и перескакивал с одной мысли на другую, говоря обо мне, моем отце, былых днях, которые мы проводили втроем.

Только в воскресенье утром Фрэнк впервые намекнул на суть происходящего. Дики при этом не присутствовал. Он оставил записку, извещавшую, что он «показывает Тессе город», хотя все, что Дики знал о Берлине, умещалось, как говорится, на кончике пера, да еще оставалось место для «Отче наш».

Как-то мы с Фрэнком сидели в его кабинете в просторном доме в Грюневальде, где с ним работал секретарь и хранились некоторые сверхсекретные сведения. Это позволяло Фрэнку иногда оставаться дома. О этот незабываемый кабинет! И хотя я уверен, что ни одна вещь в нем не была привезена с Востока, комната производила впечатление бунгало, принадлежавшего настоящему полковому офицеру, герою, который только что вернулся с охоты на проворных антилоп и гепардов. В скрытой от дневного света комнате тусклые лампы выхватывали то военный сундучок с великолепными медными деталями, то висящие по стенам рога редких видов антилоп, то обтянутую кожей софу и ротанговую мебель, и все это полированное до блеска, скрипучее, прожившее десятилетия — такими вещи становятся только в тропиках. Даже выполненный сепией портрет был выбран, казалось, из-за сходства с королевой Викторией. Комната отражала скрытые чаяния Фрэнка, которые, подобно тайным мечтаниям большинства людей, не имели ничего общего с действительностью.

Фрэнк был неотразим в своей «полевой форме», состоявшей из рубашки цвета хаки, широких брюк и