Шпионская леска - Лен Дейтон

Фрэнк, казалось, не слышал Тичера. Словно в комнате находились только он и я.

— Ну как, Бернард? — тихо спросил он.

Я посмотрел Фрэнку в глаза, и мне стало все абсолютно ясно: на автобане я должен забрать Фиону. И Фиона знала, что будет сделано, чтобы воспрепятствовать профессионалам с Норманненштрассе допросить ее. А Тичера посылали на тот случай, если я не смогу нажать на спуск.

— Все в порядке, Фрэнк, — сказал я.

Большое празднество у Лизл состоялось в субботу вечером. Текст приглашения гласил, что оно посвящается открытию отделанного заново помещения. Под этим предлогом Вернер заручился поддержкой некоторых поставщиков, и на приглашениях, как на бумажных салфетках и других аксессуарах, красовались эмблемы пивоваров и винокуров.

Поскольку лето уже почти наступило и дни удлинились, Вернер собирался устроить вечер в большом павильоне, установленном на заднем дворе отеля. Но с полудня небо все темнело и темнело, а к вечеру пошел проливной дождь. Только самые отважные гости обосновались в холодном павильоне, а основное торжество разворачивалось в помещении.

Официально отмечалось обновление отеля, но за этим стояло нечто другое. И присутствие Фрэнка лишь подтверждало это. Фрэнк уже в отставке, а скоро его вообще не станет. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что для него это был прощальный выход. Фрэнк никогда не разделял моей любви к Лизл и был непоколебимо уверен, что Вернер виновен в той давней утечке информации, в чем упрекали его, Фрэнка. Но даже Фрэнк понимал, что отель Лизл был единственным местом в Берлине, где можно отдохнуть, и, решив это для себя, он лучился энергией и очарованием. А какой на нем был шикарный костюм: герцог Веллингтон!

— Это конец целой эпохи, — сказала Лизл.

Мы сидели в ее маленьком кабинетике. Теперь, когда ходьба причиняла ей такую боль, Лизл проводила большую часть своего времени в этой комнате. Здесь она завтракала, играла в бридж, просматривала бухгалтерские книги и предлагала любимым постояльцам стаканчик «шерри», когда они приходили оплатить счет. На стене висел портрет кайзера Вильгельма, на камине стояли уродливые часы из позолоченной бронзы, а вокруг стола, за которым она завтракала, четыре резных венецианских стула — все, что осталось от большой столовой ее родителей.

Теперь она уже никогда не садилась на свои любимые стулья: она передвигалась в специальном кресле на колесиках и делала это с такой скоростью, что Вернер прикрепил к нему маленький сигнальный рожок.

Шум праздника проникал в кабинет даже сквозь плотно закрытые двери. Не знаю, кто подал идею завести патефон и танцевать под старые пластинки, — на семьдесят восемь оборотов, — но все приняли идею на ура, и вот уже в который раз Марлен мурлычет и мурлычет «Полюбив снова».

Даже Лизл, хозяйке праздника, было неуютно от того азарта, с которым берлинцы проводят свои праздники, и она охотно уединилась со мной. На полу у наших ног стоял открытый чемодан, когда-то принадлежавший моему отцу. В те времена вещи делались на совесть. Снаружи чемодан был обтянут бледно-зеленым холстом, а ручка, ремни и уголки — кожаные. Подкладка из коленкора. В чемодане хранились бумаги отца: счета, газетные вырезки, несколько дневников, белый шелковый шарф и даже мундир офицера британской армии, который он надевал крайне редко. Я перебирал эти старые вещи, а Лизл сидела в своем кресле на колесиках, пила «шерри» и наблюдала за мной.

— Там есть даже его оружие, — предупредила она, — будь осторожен, Бернард. Ненавижу оружие.

Я достал оружие из потертой кожаной кобуры. «Вебли Марк VI», огромный револьвер весом около двух с половиной фунтов. Это оружие британская армия навешивала на своих офицеров во времена Первой мировой войны. Он отливал синевой и был очень красив. Сомневаюсь, что мой отец хоть раз выстрелил из него. Тут же была и коробочка с патронами, опоясанная надписью «только для служебных целей». Стояла дата — 1943 год. Коробочка не была распечатана.

— Это все. Клара проследила, чтобы все вещи твоего отца упаковали в его чемодан. Здесь все, кроме скамеечки для ног, матраса и собрания сочинений Диккенса.

— Спасибо, Лизл.

— Конец эпохи, — задумчиво проговорила она. — Вернер берет дело в свои руки. Ты забираешь вещи отца. Я здесь теперь чужая, чужая и одинокая в своем собственном доме!

— Не говорите глупостей, Лизл! Вернер любит вас. Он делает все это только для вас.

— Он хороший мальчик, — печально произнесла она, желая не столько показать свое расположение к нему, сколько скрыть жалость к себе.

Шум праздника вдруг ворвался к нам, — вошел Вернер, облаченный в костюм рыцаря в полном снаряжении. Замысловатый узор золотыми и серебряными нитями искусно воспроизводил на ткани причудливую гравировку позолотой по металлу. Вернер был великолепен — даже Лизл так считала. Длинное платье из яркой ткани, такие, если верить вензелям на коробке, носили благородные дамы в тринадцатом веке, об этом же свидетельствовал и его покрой — копия с витражей в Аугсбургском соборе, — делало Лизл поистине великолепной. Ее костюм включал еще диадему, покрывало и легкий широкий плащ. Если даже что-то в ее убранстве и выпадало из эпохи — Лизл отлично смотрелась рядом с Вернером, а ее кресло на колесиках определенно смахивало на трон. Уж точно это Вернер выбирал наряды для них обоих, заботясь о едином стиле, подумал я, хотя позже Вернер признался, что это просто было единственное платье ее размера, да к тому же яркокрасного цвета. Лизл любила живые цвета.

— Там настоящий сумасшедший дом, — воскликнул Вернер, прислонясь к двери и пытаясь отдышаться. Его лицо порозовело от возбуждения. — Я принес бутылку шампанского, — сказал он, наливая нам обоим. — Нет, это просто ужасно.

— Не преувеличивай, — сказал я, — все в твоем духе, сначала ты затеваешь подобные костюмированные безумства, а потом весь вечер ворчишь, как ты ненавидишь все это.

Он взглянул на меня.

— Жаль, что ты не надел свой костюм, — упрекнул он.

Он выбрал для меня забавный наряд середины прошлого века — надпись на коробке сообщала, что это костюм обывателя. К особого покроя сюртуку прилагалась высокая шляпа. Подозреваю, что Вернер, выбирая его, саркастически посмеивался про себя, но я не склонен был поддерживать его