За незримой чертой - Александр Михайлович Демченко

Оксана действительно знала.

— Идите смело к Христинье в Гнилые выселки. Он там. Правда, ночует то у одних, то у других, а к ней заходит…

— Жена?

— Какой там, — презрительно сказала Оксана. — Так разодета! А на руках обеих кольца с камнями.

— Что они тут делали?

— Сказывали, гостя встречали на разъезде.

— И гость этот был тоже здесь?

— Был. Седой такой. Сердитый. Не пил. Все вареники жрал и хвалил, хвалил. Мамке руку целовал и говорил: «Боже мой, столько лет уже, как не ел я из русской кухни!.. Что за прелесть хрен или редька с квасом! Ах, вам не понять, господа, не понять!»

— Он сейчас у Болгова?

— Не знаю.

— Ладно. Спасибо, Оксана!

— А знаете, вам лучше все же напиться бы… ну хоть немного.

— Как это?

— Да просто пьяными. Мамка свежий самогон высидела.

Прошка встал. Его тут же признала старуха, которая уже была под хмельком.

— Она правду говорит, — посоветовал Прохор. — Это будет как-то в масть той братии…

Старуха набросилась на Прошку, расспрашивала, где он был, что не заходил к ним.

— В командировке, — отшутился Прохор.

«Чем же старухе подсластить?» — соображал Алексей и решил отдать ей полушубок в обмен на какой-нибудь кожушок. Полушубок новый. Оксана может носить его.

Старуха была рада. А Оксана обиделась.

— Нет, ты бери, бери, — настоял Алексей. — Полушубок что надо. На мне глаза будет колоть бандюкам. Могут и конфисковать, а? — Он посмотрел на Прохора.

— Свободно! Понравится той же Христинье…

— Вот видишь? Пусть будет у тебя, Оксана.

Он обрядился в залатанный кожушок. Старуха принесла солдатскую баклажку самогона.

— Перегон. Самому Ивану Даниловичу в собственные руки передай, — наказала она. — Оксана, принеси им на дорогу шмат сала да хлеба буханку.

Они выпили «для храбрости». Оксана проводила их до согры, которая огибала с двух сторон бор. Ей, казалось, не было ни конца ни края. Стояло теплое мартовское утро. Уже полысели кочки.

— Вот по ним и прыгайте, — сказала Оксана, — они пока твердые.

— Скоро развезет и не пройдешь, — обронил в раздумье Алексей.

— Да, — кивнула Оксана.

— А если мне нужна будет связь?

— Если я потребуюсь, поставь на том берегу у этой тропы палку… Будто хотел перейти и не смог, вернулся.

— Хорошо. А дальше?

— Я пройду ночью вкружную и заберу ту палку.

— У меня есть огрызок химического карандаша… Но ты ведь читать не можешь!

Оксана смутилась. Вспыхнула.

— Две зимы ходила в школу. Поди, разберу что к чему.

Алексей обрадовался и пожал ей на прощание руку.

Прохор уже прыгал где-то впереди с кочки на кочку. Алексей догнал его на другом берегу. Они остановились на твердой земле и помахали Оксане.

Начался густой бор. По едва заметной тропе они углубились в него. «Значит, со стороны Панинского района и думать нечего брать их», — сообразил Алексей.

— А как с противоположной стороны? — спросил он у Прошки.

— Лес и лес. Много верст, — сказал Прошка. Их выкуривать либо какой хитростью, либо изнутри взорвать. Вот ты это и сделай, Леха, со своим напарником. Вам доверили. Из рассказов Прохора Алексей знал, что с Болговым в охране неотлучно находятся десятка два головорезов.

— Эти за него в огонь и в воду, — говорит Прохор. — Прожженные бандиты… Терять им нечего.

Впереди показалась елань. За ней — городьба.

— Поскотина, — сказал Прошка. Лицо его стало напряженным. — Ворота. А около них должен быть караул.

Алексей толкнул его в бок и запел:

— Эх, во поле березонька…

Прошка подхватил.

В воротах показался лохматый пес. Он хрипло залаял. За ним откуда-то сбоку вышел человек с обрезом в руках. Он был обросшим, в домотканом коричневом зипуне.

Алексей с Прошкой шли в обнимку, заметно пошатываясь.

— Во, видал ты его, куркуля! — вскрикнул Алексей. — С пушкой встречает!

Мужик прокашлялся в кулак и поднял обрез.

— Стой! Не подходи на двадцать сажень!

— На сколько? — спросил Алексей.

— На двадцать…

— А где мы сажень-то возьмем, а? Дурья твоя голова!

— Не подходь, говорю, а то буду предупредительный выстрел давать!

— Ну давай, а мы послухаем. Правда, Прошка? Пущай пуляет предупредительный, а мы вот сядем на пенечек да чем бог послал… Они свернули влево и уселись на колодину. Алексей вытащил из-за пазухи баклажку с первачом. Поднял, взболтал.

— Эх, святая водичка, выручалочка!.. Давай сала, Прошка, нехай себе пуляет!

— Кто такие? — раздалось от ворот.

— Убогие страннички, дорожные доброхоты, святые отцы, ловкие до ночной охоты, — ответил Алексей. — Давай сала, хлеб… Гульнем напоследок, — кричал Алексей. И часовому: — Эй ты, дядя! Чего предупреди-тельный-то не даешь? Люблю посидеть под звуки канонады! — и приложился к баклажке, не раскупоривая ее. — Ух, злая, шельма!

Караульный потоптался на месте у ворот, огляделся и двинулся к непрошеным гостям. Он уже подходил, когда Прошка вдруг вскочил и бросился к нему:

— Ефим! Землячок!

Тот вгляделся и расслабился:

— Прошка! Так это вы… Это про вас?

— Что такое? — посерьезнел Алексей.

— Да тут писанина всякая…

— А-а, про то мы наслышаны, земляк, — пробасил Прохор, — в Зыряновке, в твоей родной деревне, чуть богу душу не отдали!

— Что так? — замер на мгновение Ефим, испуганно вскинув бровями. — И чего это вас в Зыряновку занесло?

— Небось занесет, — сплюнул зло Прошка.

— Оно, конечно, — озабоченно поскреб бородку Ефим, косясь на баклажку.

— Глотнешь? — заметил его взгляд Прошка.

— Не могу, — решительно покачал головой Ефим. — Ранешное бы время… Живот не принимает. Потому и оставлен при штабе, с комендантским взводом.

— Ну, как хочешь. Тебе виднее. Начальство дома?

— У себя. Ты б про Зыряновку рассказал, что там и как…

— А чего там? Шумят. Всей деревней в колхоз вошли. Скот весь возвратили. Тягл только общим — стал да плуги, бороны у которых были.

Прошка встал. Одернул на себе кожушок и сердито буркнул:

— Ты свою Маланью про то пытай… Ее бригадиром бабской садоводческой бригады назначили… Она-то нас кочергой и встретила. Да кое-как успокоили.

— Так это его баба? — сделал удивленное лицо Сокол. («Молодец, Прошка, молодец!») — Ей бы атаманом быть.

Ефим блеснул глазами. Но тут же недоверчиво хмыкнул:

— Ну и брехун ты, Прошка.

— Да ты что? Вот провалиться мне на этом месте! Тебя во всю громила. Потом плакала. Про декрет правительственный сказала.

— Какой такой декрет?

— А-а, — махнул рукой Прошка. — Прощение, если добровольно с оружием к властям явишься.

— Заманивают, — хихикнул неискренне Ефим.

— Приходят которые, — безразличным тоном сказал Прошка, — за которыми крови нет. А тебе — куда? Ведь ты душегуб, а?

— Ну, уж брякнул тоже — душегуб. Нету за мной душегубства. За