За незримой чертой - Александр Михайлович Демченко

к твоему порогу новые стежки-дорожки и тебе снова придется проститься с любимым городом, с дорогими сердцу местами. Панов был прав, в том ты убедился в тот же вечер, когда Николай Николаевич Алексеев сам принял тебя и познакомил с шифровкой, полученной от Менжинского.

— Приказано нам вместе прибыть на коллегию, — сказал Алексеев и критическим взглядом осмотрел твое одеяние. Потом лукаво подмигнул Боброву. — В таком виде негоже нашему герою представать перед высшим начальством, Виктор Петрович, не так ли?

Бобров согласно кивнул головой, но тут же отвел глаза, не сумев скрыть своего огорчения.

— Понимаю тебя, Виктор Петрович, — посерьезнев, проговорил Алексеев. — Он ведь из твоих рук пошел в большое дело. Обрел крылья. Я понимаю… Но ему надо расти, а наша задача — помочь в этом. Мы ведь большевики и жить должны перспективой. Так что до встречи вечером, на вокзале, товарищ Сокол!

И вот вы одни в кабинете Боброва. Он стал оформлять документы на тебя, Алексей, а ты сидел в сторонке и сердцем был с ним, с твоим крестным отцом, который склонился над бумагами за столом мрачный, неразговорчивый. Его ведь тоже понимать надо. Правда? У него, кажется, не было ни сына, ни дочери. Строг был, а всегда почему-то казался тебе родным отцом. Как же не понять его в эту минуту?

Когда прощались, он только и сказал, сердито потянув носом:

— Ты там… не очень хвастайся. Учись.

— Да что вы, Виктор Петрович! — взмолился ты. Конечно же, и в уме такого не было.

— Ну вот… Давай. Действуй. Не знаю, что там тебе предстоит еще, куда тебя новые дороги позовут, но… кажется, позовут. Только ты не забывай и старые.

И по-мужски обнял тебя, в последний раз.

Ну зачем же так, Виктор Петрович?.. А впрочем, ему уже и тогда виднее было. Он, может, и в тот прощальный час видел уже Лешкину дорогу. Потому и не разрешил себе расслабиться, не позволил это и тебе, Алексей. Был с виду суров, но предельно искренен. Ты выйдешь от него, и тогда он станет самим собой — человеком доброго большого сердца. Он подойдет к окну, чуточку раздвинет шторы и долго, затаив дыхание, будет смотреть тебе вслед и, может, прошепчет растроганно и от души: «В добрый путь, сынок. Будь смелым, но мудрым в своих решениях». Старый чекист, он не мог быть бесчувственным черствым сухарем. И ты сердцем понимал его, Леша. Ну оглянись! Еще раз… Вот так. Кажется дрогнула занавеска на окне заветного кабинета. Может, это тебе и показалось. А вот тут уж не избежать тебе встряски от дяди Степы. И как же рад ты был этой неожиданной встрече!

Чугуев, застегивая на ходу пальто, выскочил из подъезда и зашагал торопливо к машине. Тут и увидел тебя. Еще издали погрозил кулачищем своим, а потом без стеснения схватил тебя в охапку:

— Ко мне шел? Спасибо! Все о тебе знаю, все! Молодец! Честное слово, завидую! Так и держать, Леша!.. Значит, в Москву? Алексеев сказывал. Вместе к Менжинскому едете. Ну, братец, ты и заслужил ведь. Заслужил!

— Да уж как там… Обыкновенно, — растерялся ты.

— Ишь, девка красная. А в самое логово вражье?.. — Не один ведь…

— Молодец. Ценишь товарищей… Ну, а с Грань-кой-то виделся? Нет? Так беги, беги к Капе. Путевку дали ему на курорт. Как бы вы вместе не угодили, в один поезд.

— Вот здорово было бы! — обрадовался ты несказанно и спросил, не мог не спросить про старика Ишутина, потому что о Наташе в тот миг подумал. Изменился вмиг Степан Чугуев. Потемнел в лице.

— Плох. Плох. Домой, говорят, раз в неделю ходит. С паровоза не слазит. Решил я его к себе забрать. Мне ведь квартиру в городе определили. Хоромы — не квартира. Куда мне! Комнату ему отведу. Глаз с него не спущу. Справедливейший старикан. Можно сказать, совесть наша деповская.

И оторвавшись вдруг от трудной мысли, Степан Иванович неожиданно тряхнул тебя за плечи и заглянул в лицо:

— У Пархоменко-то был? Заглядывал? Сходи, сходи. Хорошую ты о себе память оставляешь у них. Да может, еще и вернешься, а?

— Так и ты, дядя Степа, думаешь, что меня могут…

— Горячих мест много еще, Алеша. И не всюду чекисты успевают… В смелых да умелых нужда большая у нашей Революции. Понял?

И вот — быстрый взгляд на часы и последний взмах руки.

— До свидания, Леша!

…На приеме у Менжинского собрались самые видные чекисты того времени, и, конечно же, немножко страшновато было тебе. Правда ведь? Но страх тут же исчез, как только к тебе обратился совсем как к равному Вячеслав Рудольфович и попросил тебя рассказать о последней операции. Почему-то вдруг в голову тебе сразу пришел Прошка. Его судьба нескладная. А потом — батрак поповский и другие.

— Самый отпетый бандит — трус по натуре своей, потому что он один на один со всем обществом, — заключил ты. — Перед ним выше его будь, и твоя возьмет, ты победишь!

Это понравилось Вячеславу Рудольфовичу.

Так ты и не заметил, как приблизился твой звездный час. Менжинский зачитал приказ о награждении тебя именным оружием, а на другой день тебя с группой других чекистов повезли в Кремль, где Михаил Иванович Калинин лично приколол на твою гимнастерку боевой орден Красного Знамени — первую твою высокую награду. И мне понятно твое душевное состояние в тот вечер. Ты побежал на главпочтампт и отправил в Воронеж сразу три телеграммы: Виктору Петровичу, тете Капе и Пархоменко. Ты был уверен в скорой встрече с ними. И не знал, что тебе уже выправляли литеру на проезд к месту нового назначения. На новый незримый фронт, на передовую уже звала тебя твоя чекистская судьба. Теперь уже на всю жизнь звала.

Офицером-разведчиком встретит тебя Дальний Восток и та самая Улунга, вокруг которой в дремучей тайге еще бродили белобандитские ватажки. Они терроризировали мирное население и принимали посланников из-за рубежа от изгнанного атамана Семенова, от жаждущих реванша японских самураев.

И вот пожелтевшие листки из твоих записных книжек передо мной. Я с волнением вчитываюсь в них. Отрывочные короткие записи. А за ними — жизнь. Суровая, полная боевых эпизодов. И всюду — на острие клинка, между жизнью и смертью. Победит — жизнь!

Я читаю торопливые записи и думаю: есть ли еще у кого такая завидная судьба, как у тебя, Алексей Иванович! Есть, конечно. Но нет среди этих судеб похожих на твою, единственную, неповторимую — судьбу чекиста, образ которого мы видим сегодня, несмотря на то, что проплыла она на