Шпионская леска - Лен Дейтон

в том числе, говорили, что он слишком стар, чтобы полноценно работать на отдел. Но Брет официально вел дело Фионы. С того самого времени, когда Фиона раскрыла Брету свои планы: имитировать переход на сторону противника, — Брет стал частью этого плана. Он бдительно следил за развитием событий. Не было никого, кто мог бы заняться этим отчетом.

Решительно настроенному Брету был необходим успех, настоящий успех, в этом его без сомнения последнем деле. О получении рыцарского звания не говорилось, но любому было ясно: Брет счел бы это вполне достойной оценкой своих заслуг перед монархией.

Но в отношении меня — ни намека на благодарность. Когда мне выдали чек на получение жалованья, я заметил, что все премии и надбавки из него исключены. Меня просто-напросто надули, обокрали. Когда я сказал об этом Брету, он ответил, что я не должен забывать о расходах на питание, за которое я не платил. Ну хорошо, согласился я, но как насчет того, что меня лишили возможности видеться с детьми? По понятным причинам я не упомянул о Глории. О ней заговорил сам Брет. Ей сообщили, сказал он, что мне поручена особая миссия, слишком секретная, чтобы разглашать какие бы то ни было подробности. А что касается моих детей, то отдел позаботится, чтобы за ними как следует присматривали. Все это он излагал с какой-то скрытой угрозой. Я понял: то, что будут сообщать Глории, напрямую зависит от моего поведения.

Однажды я заметил среди бумаг на столе Брета яркую открытку. Это была репродукция вангоговского почтальона в синей куртке — любимая картина Глории.

— Эта открытка не для меня? — спросил я его.

— Нет, — без колебаний отозвался он.

— Вы уверены?

— Это моя личная корреспонденция, — ответил Брет.

Я протянул руку, но Брет меня опередил. Он убрал открытку в стол. Я понял, что она от Глории, я нисколько не сомневался в этом.

После этого случая меня редко приглашали в кабинет Брета, а когда я все же заходил, то стол был пуст. Единственной корреспонденцией, переданной мне за все время, была открытка из Франции от тети Лизл. Тетя подробно сообщала, в каких ресторанах и что именно она ела.

Нас с Фионой поселили в доме для гостей, расположенном поодаль от основных строений. Поселили, надо сказать, весьма комфортно: имелась и кухня, и столовая, и молодая мексиканка, готовившая завтрак и убиравшая в комнатах. Почти каждый день Фиона проводила с Бретом по четыре-пять часов. Они даже не обедали толком. Сандвичи, фрукты и кофе приносили к ним наверх, чтобы они не отрывались от работы. Все, что говорила Фиона, записывалось на магнитофон и запиралось в большой сейф. Пленки пока не расшифровывались, это было всего лишь предварительное собеседование.

Иногда я приходил послушать, но однажды Фиона попросила меня больше этого не делать. Она сказала, что мое присутствие ее смущает. Сначала я обиделся, но ненадолго. Ведь беседа с глазу на глаз — обычное дело в таких случаях, да я и сам не очень-то любил, когда на моих собеседованиях кто-то присутствовал.

Поэтому я проводил время в бассейне, читал и по двадцать четыре часа в сутки слушал классическую музыку. Обычно я ходил в бассейн вместе со старой миссис О'Раффети, хозяйкой дома, занимавшейся плаванием из-за болей в спине. Как правило, мы и обедали вместе.

Я предпочел бы съездить в Лос-Анджелес или хотя бы в Санта-Барбару, которая была совсем рядом, — выпить пива, прогуляться по пляжу, прокатиться по побережью — в общем, хоть как-то нарушить однообразное течение дней. Но Брет был неумолим, мы оба оставались на этой территории, обнесенной металлическим забором, охраняемой мексиканцами и собаками. Это была тюрьма, милая, удобная тюрьма, и мы были обречены оставаться в ней столько, сколько нужно будет отделу. У меня появилось нехорошее предчувствие, что это продлится очень долго. Но что я мог поделать? Ведь речь шла о безопасности Фионы, объяснял Брет. С этим трудно было не согласиться.

Однажды ночью, вскоре после нашего приезда, я попытался поговорить с Фионой о ее работе со Штиннесом и его милыми мальчиками (мы как раз собирались ложиться спать). Сначала она мне довольно охотно отвечала, но потом вдруг ответы ее стали краткими и неопределенными. Я увидел, что она сильно расстроилась. Хотя и не заплакала — возможно к сожалению: слезы часто приносят облегчение. Но нет, она не плакала — забралась в постель, свернулась в клубочек и накрылась с головой простыней.

Каждый вечер с нами ужинали Брет, наша хозяйка и ее дружелюбный зять адвокат. Ужины эти были скучнейшим мероприятием, мы вели обычные застольные беседы, так как вокруг все время слонялись слуги-мексиканцы. Иногда я встречал Брета Ранселера в бассейне, и мы обменивались любезностями. Когда я сказал ему, что Фиона плохо выглядит, Брет вежливо отвечал, что доктор осмотрел ее на следующий же день после нашего прибытия и что ей дают различные витамины, а также снотворное, когда она его попросит. Словом, обращался со мной как с мнительной мамашей, волнующейся из-за разбитой коленки своего чада. Возможно, изменения, произошедшие с Фионой, были незначительны и незаметны для тех, кто не знал ее раньше. Но я-то видел: она вся высохла, лицо осунулось, даже походка изменилась. Говорила она тихо, нерешительно, смотрела на всех с опаской, настороженно.

Однажды за обедом, пролив несколько капель соуса на скатерть — я делаю это постоянно, — она вздрогнула и откинулась на спинку стула, прикрыла глаза. Никто не подал вида, будто что-то заметил, но я почувствовал, что она на грани истерики, на грани срыва.

Вся беда была в том, что она ничего мне не рассказывала, как бы я ни старался разговорить ее. В конце концов она сказала, что я утомляю ее своими расспросами. Я отступился, переложив ответственность на Брета.

Два дня спустя Брет попросил меня посидеть с ними на утренней беседе.

— Надо прояснить несколько моментов, — сказал он.

— Лично мне неясны очень многие моменты, — ответил я.

Фиона сидела в глубоком кресле. Брет — за столом с розовой мраморной столешницей и сверкающими стальными ножками, спиной к окну. Сад утопал в цвету: апельсиновые и лимонные деревья, жасмин, розы и бугенвиллеи. Их аромат не проникал к нам в комнату: окна были плотно закрыты и на полную мощность работал