Стёртый - Роман Никитин

Бельский уселся внутрь, устроив рядом с собой папку и пальто, и перед тем, как захлопнуть дверь, посмотрел сперва на Егора, потом на Раду — коротко, но внимательно, словно хотел что-то ещё сказать. Не сказал. Только кивнул.

— Держите меня в известности, молодой человек, — произнёс он. — И будьте благоразумны.

Последнее относилось, кажется, уже не к одному Егору.

— Конечно, — ответил тот.

Рада стояла рядом, запахнув пальто у горла. Ветер трепал выбившуюся прядь волос. Она тоже кивнула Бельскому — сдержанно, почти по-взрослому, но в глазах её вдруг мелькнуло что-то совсем юное. Будто она не провожала взрослого мужчину по делу, а отпрашивалась из дома на часок дольше обычного.

Такси бесшумно тронулось и ушло по дороге к трассе, поблескивая гребешком на крыше. Егор с Радой остались у калитки одни.

Некоторое время они оба молчали, глядя вслед машине, хотя смотреть там было уже не на что. Потом Рада повернулась к нему.

— Ну вот, — сказала она тихо. — Теперь дом наш.

Слова были простые, да и сказаны почти что по-деловому. Но Егору вдруг стало трудно дышать. Он всё понимал — головой, разумом. Чёрт, даже телом — в ожидании того, что должно было случиться, и вот — скоро произойдёт.

Но не это заставило сердце пропустить несколько ударов, а то, как легко и естественно Рада произнесла эти слова. Без игры. Без двусмысленности. Как будто так и должно быть.

Это не обижало, не вытаскивало страха — просто это было настолько внове для Егора, что он не знал, как к этому относиться.

Он открыл калитку, пропуская её вперёд. Рада вошла во двор первой, поднялась на крыльцо. Егор зашёл следом, захлопнул дверь, и в доме сразу стало слышно только то, что внутри. Как тепло живет внутри стен, как тихо гудит отопление, как поскрипывает старый пол под ногами.

И как они здесь вдвоём.

Рада стянула перчатки, потом шарф. Егор уже протянул было руку, чтобы помочь с пальто, но она сама сбросила его с плеч прямо на пол, и в следующую секунду оказалась совсем близко. Так близко, что он даже не понял, как это произошло.

Она обняла его быстро и крепко, почти повиснув на шее, и уткнулась лицом куда-то между подбородком и воротником.

— Еще не поздно, Егор. — И, не дав ему спросить, что именно не поздно, продолжила быстро, сбиваясь между словами и глотая слоги: — Я всё пойму, Егор. Не отменю, мы будем… вместе, Егор. Хочешь, долго… Месяц, больше — неважно. Как тебе…Но я… Я всё пойму, если ты сейчас скажешь… это только чтобы… чтоб нам хорошо и не одиноко, а остальное…

Он поместил её лицо между ладонями, поднял и заглушил монолог Рады поцелуем. Не долгим, может и не красивым со стороны, но таким, что они задрожали одновременно, и сразу стало как там, в тёмном гараже. И получил в ответ не снисходительность, не терпеливую улыбку опытной женщины, а такую же поспешную жадность, такую же внезапную и почти весёлую решимость.

Она подняла лицо, посмотрела на него снизу вверх — и он понял, что Рада сейчас моложе себя самой. Не слабее, не глупее, не беззащитнее — просто моложе. Как будто внутри той женщины, которую он уже успел в ней увидеть, и которую — признаться! — даже немного побаивался, на миг проснулась совсем юная девчонка, отчаянно не желающая снова упустить своё счастье.

Они едва успели добраться до его «каюты», прежде чем на них закончилась одежда, и дальше мир как-то перестал делиться на предметы, стены и время. Только тепло маленькой комнаты, полумрак, сброшенная на пол одежда, её сбившийся голос, её руки — быстрые, уверенные, нетерпеливые, но удивительно бережные. Рада, смеясь и задыхаясь разом, стянула с него остатки одежды, чуть отстранилась, оглядела его так, что он покраснел бы, если бы вообще в ту минуту был способен думать о себе со стороны, и сказала шёпотом, но с таким повелительным озорством, что у него подкосились колени:

— А вот теперь, фотограф, давай запоминай меня всю… и чтобы хорошо… на всю жизнь…

И выскользнула из последнего, что на ней оставалось.

Что было потом, Егор запомнил не по порядку, а как светлое, рваное и всё равно цельное: её волосы на его руке, её смех — уже совсем тихий, будто она боялась спугнуть сама себя, её лицо совсем близко, потом его собственную ладонь, сжатую её пальцами, её взгляд, вдруг становившийся серьёзным и даже тревожным — чтобы тут же исчезнуть, когда Рада закрывала глаза, потому что надо было закрыть…

И ещё — что она всё время берегла его. Не нарочито, не покровительственно, не как старшая. А как человек, которому почему-то стало важнее не взять своё, а не причинить неудобства, не травмировать, сделать так, чтобы ему было еще лучше, чем ей.

Потом они долго лежали рядом, не двигаясь. Егор, чей опыт нельзя было назвать хоть мало-мальски серьёзным, полагал, что так только в фильмах. Но вот она — Рада рядом с ним, жаркая и еще мокрая, лежит прижавшись под небольшим одеялом. Молчит, положив ему голову на грудь. Долго. Может, слушает дыхание… или уснула. А может, млела в той ленивой, бездумной тишине, какая приходит после полного внутреннего изнеможения, когда уже не хочется ни говорить, ни двигаться, а хочется только знать, что другой человек всё ещё рядом.

Первой заговорила всё-таки она.

— Спасибо, Егор.

Он сначала промолчал — ну не «пожалуйста» же говорить. Мозг еще тупил. Но Рада продолжила, избавив его от необходимости произносить банальности.

— Спасибо, что не ответил в прихожей. На тот мой бред.

Он снова промолчал. Просто не знал, что ответить. И снова Рада продолжила, словно ей куда важнее было говорить и быть услышанной, чем слушать в ответ.

— Я боялась, — шепнула она. — Я на самом деле трусиха, знаешь? На велосипеде однажды в горах разбилась, мне челюсть по кускам собирали. И я с тех пор гор боюсь до потери пульса. В фуникулёре — любом, хоть на Воробьёвых горах, — от страха описаться могу. И не вздумай смеяться!

Она шлёпнула его ладонью по груди, хоть Егор и не думал веселиться. Он слушал её голос внимательнее, чем слова.

Рада замолчала, и он почувствовал, как её тело снова расслабляется, обмякает. И вот в этот момент он понял, что от переполняющего счастья ему необходимо что-то сказать. Что угодно. Лишь бы не лежало внутри него, как в закупоренной бутылке.

— Знаешь, — начал он тихо, — может, это и не