Стёртый - Роман Никитин

Она сама взяла чашку, отпила и одобрительно кивнула.

— Славкин фирменный. Нигде такого не найдёшь, Егор. Будешь уходить — попроси в термос.

Потом поставила чашку и, посмотрев сперва на дочь, потом на него, спросила прямо:

— Я смотрю, вы опять прошлое ковыряете?

Рада вздрогнула — едва заметно, но Егор увидел. Именно на слове «ковыряете».

— Мама!

Алёна Ивановна даже не повернула головы в её сторону.

— А что мама? — сказала она. — Прошлое не избыть. Оно есть, и оно делает настоящее, как бы кому ни хотелось думать обратно. Кто хочет забыть — тому от Господа прилетает. И мне прилетало. Годы пыталась дочь от воспоминаний закрыть, опекала да школила, а вышло только хуже.

— Мама, перестань.

— Не перестану. — Теперь она всё-таки посмотрела на дочь. — Грех это — корней не помнить и в бетон закатывать, чтоб не видно было. Нагрешила я, а расхлёбывает дочь. Про Артёма-то тебе, наверное, уже деревенские наплели?

Рада резко отодвинула стул и встала.

— Всё, — сказала она тихо и вышла из комнаты так быстро, что даже дунуло порывом взбудораженного воздуха.

Егор дёрнулся было следом, но Алёна Ивановна, не повышая голоса, произнесла:

— Сядь.

Он замер.

Слово было сказано не грубо, но так, что ослушаться не пришло бы в голову и человеку постарше.

Алёна Ивановна спокойно поправила на столе салфетку, потом взяла чайник и долила в его чашку кипятка. Спокойно, будто речь шла не о семейном надрыве, а об обеде, который нельзя бросать неоконченным.

— Пять минут ей дай, — сказала она. — Не надо сейчас следом бежать. Славка, если уж захочет зареветь, лучше одна это сделает. А если не захочет — за эти пять минут в себя прежнюю вернётся.

Егор медленно сел.

В комнате вдруг стало очень тихо. Слышно было даже, как гудит осенняя муха, стучась в окно. Муха хотела обратно, на улицу, но не видела стекла и билась, билась о него головой.

Алёна Ивановна посмотрела на Егора уже не так, как в первую минуту, а внимательнее. Не оценивая, а примеряясь.

— Ну что, Егор, — сказала она. — Сам расскажешь, чего тебе от моей дочери надо, или мне угадывать?

Он почувствовал, как уши начинают гореть.

— Ничего мне от неё не надо, — ответил он слишком быстро. И тут же понял, как это прозвучало.

Алёна Ивановна хмыкнула.

— Вот это ты ловко. Только не надо словами играть, ладно? Я не следователь, но дурой тоже не уродилась. Ничего не надо — это когда мимо прошёл и забыл. А ты, как я вижу, не прошёл.

Егор опустил глаза в чашку.

— Извините, — буркнул он. — Я…

Он вдруг понял, что вот оно. Или здесь и сейчас он вывернется наизнанку и покажет себя истинного, или… или Муха покинет этот дом. Через дверь.

— Я… мне очень нравится ваша дочь, — сказал он. — Очень.

— Это все, у кого глаза есть, видят, — улыбнулась Алёна Ивановна. — И ты ей нравишься. Очень. Ну а по делу-то что скажешь? Где тут кошка, что между вами пробежала?

Он помолчал. Хотел сказать как-нибудь поумнее, но вдруг понял, что перед этой женщиной это бесполезно. Надо быть собой.

— Я помогаю московскому следователю найти некоего Сабурова. Не здесь. У вас тут мы случайно оказались, честно. Ну и… — Он помолчал, постукивая пальцами по столу. — Когда мы с Радой уже… ну, познакомились. В магазине. Мы встречались… некоторое время.

— Недолгое, — вставила Алёна Ивановна.

— Для меня — как будто уже год, — улыбнулся он. — В общем, сегодня я ей рассказал, чем мои старшие товарищи заняты. А я им помогаю. Ищем какого-то Сабурова, который оказался…

— Я знаю, кто такой Дмитрий Сабуров, — прервала его мать Рады. — И Слава знает. Позже. Рассказывай не про него мне, а про вас с ней.

— Да чего тут говорить… — он поднял голову, посмотрел прямо в глаза женщине. — Влюбился я в вашу дочь, вот и всё. А она — в меня. Наверное.

Алёна Ивановна не рассмеялась, не закатила глаза, не начала говорить про молодость и дурость. Только кивнула. Серьёзно, по делу.

— Наверное, — повторила она. — Это правильно. В ваши годы всё честное сначала всегда «наверное».

Она подвинула к нему хлебницу.

— Ешь давай. А то сидишь, как на допросе.

— Я не голодный.

— Вижу. И это хорошо. — Она чуть усмехнулась. — Голодный мужик с перепугу такую ерунду может натворить, что потом годами не расхлебаешь. А сытый — уже думает.

Егор машинально взял кусок хлеба, хотя есть и правда не хотелось.

— Вы на меня не злитесь? — спросил он вдруг.

— За что?

— Ну… за всё.

— За то, что ты с ней в дом зашёл? — Она пожала плечами. — Было бы на что злиться. Не в монастыре живём. И не девочка она у меня, слава Богу. И к сожалению тоже.

Сказано это было спокойно, почти сухо, но без грубости.

— Я на другое смотрю, — продолжила Алёна Ивановна. — Не на то, кто к кому под одеяло полез, а на то, кто потом в глаза глядит, а кто в кусты. И хорошо бы не в кошелёк. Ты пока по привычной для Рады дорожке не пошёл. Уже спасибо.

Она откинулась на спинку стула и несколько секунд просто смотрела на Егора.

— Славка у меня резкая, — сказала она наконец. — Снаружи особенно. И язык иной раз впереди головы бежит. Но это не со зла. Это когда страшно. А ей страшно часто. И не всегда по делу, но уж как научили жить.

Егор слушал не перебивая.

— Ты вот сейчас, наверное, думаешь, что это из-за сысков ваших, — продолжала она. — Отчасти да. Но не только. Тут ещё хуже: она тебе поверила раньше, чем сама успела это разрешить. А когда человек так делает, его потом любая мелочь может напугать до смерти. Даже хорошая.

Он сжал в пальцах хлеб так, что крошки посыпались на стол.

— Я правда не хотел…

— Да я знаю, что не хотел, — оборвала его Алёна Ивановна. — Только это ничего не меняет. Боль — она ж не спрашивает, кто виноват и с каким умыслом её задели.

Она замолчала, потом вдруг сказала совсем другим тоном — тише и почти по-свойски:

— Ты не оправдывайся перед ней сразу. Не с этого зайди. Ей сейчас не защитник нужен и не обвиняемый. Ей сейчас надо, чтобы рядом оказался человек, который не испугается её страха.

Егор поднял глаза.

— А если я всё-таки… не то скажу?

Алёна Ивановна улыбнулась — впервые по-настоящему тепло.

— Ну, скажешь не то. Мир не рухнет. Славка не стеклянная. Она, наоборот, живучая,