Стёртый - Роман Никитин

— Тогда бы меня в деревне вообще поехавшей считали бы. Не с кукушечкой, как сейчас.

Они поднялись на веранду и вошли в дом.

Внутри оказалось ещё уютнее, чем снаружи. Не музейно, не «посмотрите, как мы умеем жить красиво», а именно по-домашнему — только этот дом был домашним у людей, которые очень хорошо знали цену вещам и не стеснялись за них платить. Светлое дерево, широкие проходы, тяжёлый стол в столовой, старый буфет, в который встроили современную подсветку, но так, будто она там с прошлого века.

Из кухни вышла женщина лет сорока пяти или чуть старше — смугловатая, черноволосая, живая. Чуть полноватая, но это ей шло. Она несла блюдо и, увидев Егора, тут же расплылась в улыбке.

— Ну наконец-то! — сказала она. — А то я уж думала, Славка тебя по дороге съела.

Егор моргнул. Славка?

— Это Кристина, — сказала Рада. — Крис, если она тебе сама разрешит.

— Разрешу, — с готовностью сказала женщина. — Если будешь хорошо есть.

Она поставила блюдо на стол и протянула Егору руку так бодро, будто знала его уже сто лет.

— Очень приятно.

— И мне, — ответил он, всё ещё не до конца понимая, кто перед ним. Не мать — это стало ясно по одному тому, как Рада произнесла имя. Но и не прислуга, не «помощница по хозяйству». Слишком свободно держится. Слишком по-свойски.

— Ну, садитесь уже, — распорядилась Кристина. — Я тут вам сэкономила на ресторане. И руки вымойте.

Рада коротко улыбнулась.

— Вот видишь, — сказала она Егору. — Даже в Мышкино можно пообедать, как в ресторане.

Вымыв руки, они сели друг напротив друга. Кристина, не спрашивая, начала раскладывать еду — уверенно, ловко, с явным удовольствием от процесса. Всё пахло так, что у Егора невольно потекли слюнки: мясо, печёные овощи, свежая зелень, хлеб ещё тёплый, будто только что из духовки. А скорее, именно что и так.

Он попробовал, не дождавшись Рады, и не удержался:

— Да какая там экономия! Это ерунда всё. А вот такого вкусного обеда я и в Москве не найду. Это я хорошо зашёл.

Рада кивнула, не поднимая глаз от тарелки.

— Да, — сказала она тихо. — Зашёл ты хорошо.

И тут же улыбнулась, будто сама себя поймала.

— В смысле — удачно. По адресу.

Кристина хмыкнула, но ничего не сказала. Только глянула сперва на Раду, потом на Егора — и взгляд у неё стал внимательнее.

Обед шёл странно. Не плохо, не враждебно. Никто не ссорился, не молчал в открытую, не делал вид, что другого человека за столом нет. Но что-то было не так.

Рада не злилась. Не отстранялась. Не холодела. Она даже шутила — когда нужно было. Но всё это как будто происходило на полшага в сторону от неё настоящей. Той самой, что перепрыгивала лужи по дороге к дому Корецких. Словно она очень старалась быть здесь, за этим столом, с ним рядом. С воспоминаниями о том, что было утром, — но не могла собраться целиком.

Кристина то приходила, то уходила на кухню, подливала чай, приносила что-то ещё и в конце концов тактично исчезла совсем. За столом остались только они вдвоём.

Егор подождал ещё немного, потом всё-таки сказал:

— Это я виноват?

Рада подняла глаза.

— В чём?

— В том, что ты сидишь как будто не здесь.

Она вздохнула. Поставила локти на стол и на секунду прикрыла ладонями лицо. Потом убрала руки.

— Мне больно, — сказала она.

Егор дёрнулся так резко, что едва не уронил вилку.

— Где? Что…

Она покачала головой.

— Не так. Не телом. Просто… больно.

Он замер, не зная, что говорить. А Рада, видимо, уже решила, что если начала, то надо договорить до конца.

— Ты же понимаешь, да? — сказала она тихо. — Вы с вашим Бельским очень глубоко залезли в то, что мы с мамой много лет пытались забыть. И почти убедили себя, что забыли. Почти.

Она говорила спокойно, как говорят, когда держат себя обеими руками изнутри.

— Я знаю, что ты не виноват, — продолжила она. — И что ты вообще… не про это. Но вот так получилось, что ты… — она запнулась, поморщилась, — ковыряешься внутри меня.

И в ту же секунду ударила себя пальцами по губам — легко, но зло.

— Господи. Прости! Прости, пожалуйста! Забудь это, выкинь из головы. Это ужасно звучит. Я не… не должна была…

Она протянула руку через стол и накрыла его ладонь своей. Рука была тёплая, но дрожала.

— Я не это имела в виду, Егор. Я не так хотела сказать. Мне очень стыдно. Особенно после… после сегодня. Я не должна была. Это бестактно, это просто…

Голос её сорвался. Не на плач, а где-то рядом с ним. Глаза заблестели.

Егор перевернул ладонь и сжал её пальцы.

— Эй, — сказал он тихо. — Я понял. Правда понял.

Он сам не был уверен, что понял до конца. Но достаточно, чтобы не защищаться и не спорить.

— Я не хотел сделать больно.

— Я знаю.

— Если надо, я вообще…

Он осёкся, потому что не успел придумать, что именно «вообще». Не лезть? Бросить? Отойти? Всё это было одновременно и правдой, и ложью.

Рада смотрела на него так, будто тоже слышала эту недосказанность.

В этот момент в дом вошли.

Шаги были быстрые, уверенные. Через секунду в столовую зашла женщина — и Егор сразу понял, кто это, ещё прежде, чем она успела заговорить.

Она была так похожа на Раду, что сходство ударило в глаза. Не полное, не зеркальное — скорее, как будто Рада была её младшей, чуть иначе собранной версией. Те же глаза, лоб, скулы, та же линия носа. Только лицо у женщины было мягче, цельнее, без той едва уловимой, как будто искусственной правильности, которую Егор прежде не замечал в Раде, а теперь вдруг вспомнил — её обмолвку про челюсть, собранную хирургами.

Женщина была в рабочей куртке поверх домашнего платья, с платком на шее и с тем выражением лица, которое не обещает ни церемоний, ни долгих предисловий.

— Ага, — сказала она, остановившись в дверях. — Вот, значит, из-за которого Славка третий день в облаках.

Егор поднялся почти автоматически.

— Здравствуйте.

— Здравствуй, — ответила она. — Сиди уж, чего вскочил. Я Алёна Ивановна.

— Егор.

— Это я уже поняла. Слухами земля полнится.

Она подошла к столу, скользнула взглядом по дочери, потом по нему. Взгляд был прямой, цепкий, но не злой.

— Вижу, не самый дурной вариант, — заметила она. — Уже легче, чем бывало.

— Мама… — тихо сказала Рада.

— Что мама? — Женщина пододвинула стул и без лишних церемоний села