Стёртый - Роман Никитин

Она встала.

— Ладно. Пора тебе.

— Куда?

— Наверх, в дальнюю комнату. — Алёна Ивановна кивнула в сторону коридора. — Она всегда туда уходит, когда не хочет, чтобы её сразу нашли. Но хочет, чтобы всё-таки нашли потом.

Егор тоже поднялся.

Алёна Ивановна поправила на нём ворот футболки — быстрым, почти материнским движением, от которого у него почему-то ещё сильнее сжалось горло.

— И ещё, Егор, — сказала она. — Не бойся её жалеть. Только не жалостливо. Она этого не выносит. А вот по-настоящему, по-мужски — можно. И нужно.

И уже отходя к двери, добавила с лёгкой, неожиданной усмешкой:

— И не голодный ты, так что ерунды не сделаешь. Уж сам-то точно. А Славка… Ну, она тоже разумная. Это ты уже понял.

Она вышла, оставив его одного среди остывающего чая, недоеденного обеда и тишины, которая теперь уже не пугала, а как будто указывала дорогу.

Егор постоял ещё несколько секунд, собираясь с мыслями. Потом медленно выдохнул и пошёл вглубь дома — в дальнюю комнату.

3

Рада не плакала.

Глаза были сухие, не красные; нос не распух, веки не набрякли. Никаких следов недавней слабости — если не считать самой её неподвижности. Но и, увидев Егора, не улыбнулась. Полные губы не дрогнули, рот остался на замке, точно слово сейчас было бы не помощью, а лишней тратой сил.

Она сидела на стуле, поставив его прямо перед окном второго этажа. За стеклом лежал тот самый разлив, где прежняя Рада, ещё лёгкая, насмешливая и почти беспечная, обещала убить Егора и утопить тело у берега.

Нынешняя Рада обещала только молчание.

Он вошёл тихо, прикрыл за собой дверь и, не спрашивая разрешения, сел на диван у стены — так, чтобы видеть её лицо, а не затылок.

— Или этот диван тоже отдыхает? — спросил он.

Рада, явно против воли, всё-таки улыбнулась.

— Сиди уж, — сказала она. — А то хочешь, ложись.

— Только если ты рядом.

— Возможно. — Она снова улыбнулась, на этот раз более устало. — Только дождёмся, пока Крис домой пойдёт. Она любопытная, подсматривать любит. — Рада потёрла глаза. — И подслушивать… как оказалось.

Егор чуть подался вперёд, упёрся локтями в колени и опустил подбородок на сцепленные в замок пальцы. Он глядел на неё и думал, что вот сейчас, в этой комнате, она кажется не старше и не младше себя самой, а просто страшно уставшей. Как человек, который держал в себе слишком много, а теперь держать больше не может — и всё-таки продолжает.

— Как быстро мать кликнула, — добавила Рада, явно имея в виду Кристину.

— Я подумал сначала, это и есть твоя мама.

— Все так думают, — ответила Рада. — Кристина — беженка. Её ещё отец подобрал, молодой совсем. Можно сказать, вытащил с панели. Ты не видел, какая она была в молодости. И хорошо. — Она хихикнула. — А то бы на меня и не смотрел больше. Фотографии Кристины бы хватало.

Подколка прошла мимо. Егор её даже не заметил — или сделал вид, что не заметил. Сейчас это было неважно. Рада говорила по инерции, словно проверяла на прочность саму возможность говорить дальше, не сворачивая в боль.

— Извини, Егор. — Она вздохнула. — Никак не могу прижечь рану.

— Значит, внутри гной. Пока не выйдет — никаких прижиганий.

Слова вылетели прежде, чем он успел их обдумать. И почти сразу испугали его самого — не грубостью даже, а тем, что стояло за ними. Будто это не он сейчас ответил, а кто-то другой. Кто умеет смотреть на боль не как на повод отшатнуться, а как на дело — грязное, тяжёлое, но необходимое. Не иначе, Алёна Ивановна всё ещё говорила у него языком. Или Бельский.

Рада поднялась. Но не села рядом на диван, как он ждал, а развернула стул и устроилась к нему лицом. Очень близко, почти вплотную. Просунула ноги меж его коленей и придвинулась так, чтобы не смотреть ему прямо в глаза, а коснуться щекой его щеки. Словно собиралась шептать нечто такое, чего другим слышать не следует.

И когда заговорила, голос её и впрямь был почти громким шёпотом.

— Мой отец погиб. Давно, уже пятнадцать лет. Утонул по пьяни. Ну, так принято считать. И так посчитало следствие.

— Но ты так не считаешь.

— Так не считают все, кто знал папу. Вплоть до местного участкового, с которым они дружили. — Рада закрыла глаза, но поздно: слеза из левого уже скатилась на щёку. — Все знают… знали… — Девушка сглотнула и уткнулась лбом ему в плечо. — Мой папа не мог утонуть… так.

Егор молчал.

Разум подсказывал что-то сказать, обнять, начать утешать, подобрать правильные слова. Но в ушах стояло наставление Алёны Ивановны: жалеть можно, жалостливости не надо. И потому он сделал то, что подсказало нечто глубже ума — то, что, может быть, и следовало бы назвать сердцем, если бы это слово не звучало сейчас слишком красиво.

По-мужски.

Не гладить боль ладонью, не заговаривать её. Давить гной. Чистить рану. Потом — прижигать.

— Ты не веришь. Вы не верите.

Рада кивнула, не снимая головы с его плеча.

— Он… — девушка наконец всхлипнула. — Он не пил. Он вообще капли в рот… — ещё один всхлип. — Он на здоровой жизни… помешан был. Его на корпоративы даже не приглашали… И бизнес-партнёры сторонились.

Она подняла заплаканное лицо.

— Крис наша, думаешь, кто?

— Не знаю.

— Девка, которую ему на каком-то их сходняке в кровать подложили, — сказала Рада. — Женатому. С десятилетним ребёнком.

Она отвернулась, глянула в окно, где даже ветер, казалось, примолк за стеклом и стоял в ветвях, словно тоже подслушивал.

— Мне потом уже мама рассказала, — продолжила Рада. — Какой-то госконтракт, что ли. Или не гос. Не знаю. Там их так повязывали. Подрядчиков. Приглашали, спаивали, совали проституток в номера. Всё на видео. Чтоб потом руки выкручивать, условия менять по контракту, не знаю… В общем, чтоб не дёргались.

Она умолкла на мгновение, точно сама услышала мерзость того, что произнесла, и теперь сжигала её внутри себя.

— А твой отец — дёрнулся?

— Мой отец… — Она усмехнулась. — Он умный был. Его шлюхой хотели поиметь. А он их всех сам… поимел.

Усмешка у неё вышла сухая, тонкая, без радости.

— Взял и переспал с девкой, не трахаясь. А может, и трахнул — никто не знает. Камеру ещё при заселении вычислил и заклеил. И забрал себе Кристину. Выкупил, можно сказать. Ей рассказал, как есть — зачем она, что она