Звёзды над хутором - Зденек Адла

А чуть ближе, перед ним, — красивый дом с большим двором, где живет старуха Мразкова. Со двора как раз выезжал на ярко-красной машине зоотехник Марек, рядом с ним гордо восседал красавец Рэк.

Марек направился к шоссе. «Поехал поражать турновских дам», — говорят обычно жители Девины, когда видят его в машине с собакой.

Адаму вспомнился Радек Боузек и его драматичное описание утреннего происшествия. Радек ведь и в самом деле был напуган.

Пыль, поднятая машиной, осела, и Адам впервые увидел вблизи домик тети Вожены. Картина была унылая, особенно теперь, в сумерках. Запущенный домишко казался почти черным и нежилым. Черепица на крыше в некоторых местах разошлась, покрылась мхом. Дворик весь зарос лебедой и крапивой, только посреди — жалкий газон да островок случайно выросших цветов. В углу пышно расцвел куст жасмина.

Калитка была распахнута настежь, вероятно, она и не закрывалась; дверь в дом тоже открыта, но в окнах темно.

Адам положил велосипед в высокую лебеду, но не успел дойти до завалинки, как навстречу ему вышла тетя. Она узнала его, робко улыбнулась и смущенно остановилась перед дверью. Было видно, что она не догадывается, зачем явился этот пражанин. О его знакомстве с Ярдой она, видимо, не знала и думала, что Адам поговорит с ней на дворе.

— Я пришел узнать, что с Ярдой.

— Ярда? И не напоминайте мне о нем! — ответила она недовольно. — Сперва он рассказывал мне сказки, что проспал, а потом сказал, что ему было нехорошо. Вы хотите повидать его? Вы его знаете?

Адам утвердительно кивнул. У него отлегло от сердца: ведь он-то думал, что увидит Ярду в постели, с высокой температурой, а тетя говорит о племяннике так, словно его болезнь — пустая отговорка.

Стоя в сенях, тетя протянула руку за дверь комнаты, повернула выключатель и пропустила Адама в дом. Большую комнату слабо освещала маленькая лампочка под обшарпанным жестяным абажуром-тарелкой. За большим деревенским столом, накрытым клеенкой, с виноватым видом, съежившись, сидел Ярда.

— Мне в самом деле было нехорошо, — начал он не очень уверенно, робко и только потом уже поздоровался с Адамом.

Вид у мальчика был несчастный, он смущенно прятал глаза. Видимо, ему было стыдно и больно, что Адам видит его в такой обстановке и что тетя говорила о его недомогании с явным недоверием.

Адам вступился за него, сказав, что нечему удивляться, если у него после вчерашнего перегрева была температура и головная боль. Ну, да ничего, он полежит немного и дня через два-три опять будет здоров и весел. А в том, что он пропустил школу, ничего страшного нет.

— Ты не был в школе? — удивилась тетя.

И Ярда опять виновато опустил голову.

— Сейчас у меня уже ничего не болит, но утром мне и вправду было очень плохо, — ответил он горько. Руки его, лежавшие на столе, слегка дрожали. По столу ползали мухи, Ярда не отгонял их. Прядка светлых волос упала ему на лоб.

— Ничего себе больной! — тихо ворчала тетя. — Умял двенадцать оладий и говорит, что был болен. Ничего себе больной!

Оладий ей уже не жалко, но надо объяснить Адаму, как было дело. Она испекла их утром, рано-ранешенько, пять для Ярды, а остальные — для свекрови, чтобы отнести ей вечером. И вот пришла с работы, а оладий нет.

— Что я отнесу маме? Что она подумает обо мне — ведь меня так долго нет…

Адам вспомнил разговор, услышанный им в здешнем сельмаге.

«Дивлюсь я на эту Божку Горачкову, — сказала в тот раз старая Седлачкова. — Она слишком добра, а простота ведь хуже воровства. Муж от нее удрал, а она столько лет заботится о его матери. И не страшно ей ночью ходить лесом…»

«Да ведь эта чересчур добрая женщина и есть тетя Ярды, — понял Адам. — Бедняжка, уже полдевятого, а она, видать, еще побежит в Лготку. Час туда, час обратно».

Адам сидел с Ярдой за столом, а тетя суетливо бегала по комнате, открывала шкафчики, выдвигала ящики, что-то тщетно искала.

— Очень беспокоит меня — скверно спит.

Кто? Свекровь или Ярда? Выяснилось, что речь идет о Ярде. Оказывается, он мечется во сне, будто от кого-то отбивается, порой вскрикивает, и тетя совсем не высыпается.

Если Ярда спит в этой душной и страшно унылой комнате, то ничего удивительного, что сон у него беспокойный. А другой комнаты в доме, наверно, нет. Здесь стоят две кровати, ветхий гардероб и дорогой буфет, какие обычно в кухню никто не ставит. Почти у самого окна цветет жасмин, но его аромат сюда не проникает и не может заглушить тяжелый запах сырости и плесени. А сколько мух ползает по давно не беленному и потрескавшемуся потолку! От старой печи пахнет дымом.

Тетя наконец нашла, что искала, быстро завернула в газету, и голос ее вдруг смягчился. Она извинилась, что вынуждена уйти — торопится к свекрови.

Ярда заметно приободрился.

— Пойдемте лучше на улицу, тут задохнуться можно.

— А почему ты не откроешь окна?

— Что вы, тогда будет скандал! Когда тети нет дома, я проветриваю, но на ночь открыть нельзя. Тетя боится, что рамы рассыплются, если подует ветер. — Ярда горестно усмехнулся.

Они сели на траву у забора, недалеко от жасмина. На небе появились первые звезды, огни деревни светились снизу сквозь завесу тумана; по шоссе неподалеку отсюда шла колонна грузовиков с солдатами. Они пели, стараясь перекричать шум моторов. Сразу за забором недвижимо стояла пшеница.

— Послушай, Ярда, ты ведь многое умеешь делать, почему же ты совсем не помогаешь тете? Взгляни хоть на калитку: не дай бог, на нее сядет курица, — калитка ведь развалится.

— Что вы, пан Адам, тетя такого жару мне задаст! — ответил мальчик грустно. — Я, как только приехал, сразу раздобыл молоток, гвозди и проволоку, думал привести в порядок эту калитку… Слышали бы вы тетю! «Только посмей дотронуться! — кричала она. — Если ты ее тронешь, весь забор повалится».

Да, пожалуй, тетя права. Забор трухлявый, и стои́т только потому, что всей тяжестью опирается на открытую, вросшую в землю калитку. И прежде чем починить ее, надо сначала обновить весь забор.

Ярда признался, что взялся было тайком чинить окно, которое не открывается. Но едва он попытался выставить раму, как она сразу же обрушилась.

— И тут все такое! А во всем виновата эта бабка из Лготки! — вдруг возмутился Ярда. В голосе его звучала горечь. — Тетя хорошая, даже чересчур хорошая. Только