В летние дни - Владимир Михайлович Никитин

В это время Тюляндин позвал меня играть в волейбол. Я отказался.

— Что с тобой? — спросил Ваня.

— Ничего. Ты не видел Лещёва?

— Нет, не видел. А ты, может быть, заболел? — снова спросил Тюляндин.

— Ну вот ещё!..

— Я знаю, в чём причина этой грусти, — пропел Свечкин фальшивым голосом. — Он влюблён.

Я почувствовал, как лицо заливает краска, и шагнул к Свечкину:

— Замолчи!

Петя отбежал в сторону. Я наступал. Наконец, мне удалось всё же прижать Свечкина к забору. Ребята бросились нас разнимать.

— Чего он на меня накинулся? — оправдывался Свечкин. — Что я виноват, что у него в голове Валя?

Было сказано всё. Я вконец разозлился, назвал Свечкина дураком и убежал к себе в комнату. Там сидел Волька.

— Что с тобой? — удивился он. — На тебе лица нет…

Эти слова почему-то меня взорвали.

— Отстань! — крикнул я Вольке. — Сам должен видеть, что нечего лезть с расспросами.

Волька опешил, а я отвернулся и долго сидел на: кровати.

— Что с тобой, Владик? — спросил, наконец, Волька уже встревоженно.

Когда я услышал в волькином голосе эти нотки, мне захотелось рассказать ему всё. Так я и сделал.

— Нехорошо получается, — заключил Волька. — Сколько раз я тебе говорил: не связывайся с девчонками. Но ничего. Не вешай голову. Ребята посмеются и забудут.

Легко сказать: не вешай голову. Гораздо труднее сделать это. И хотя ребята ничем не напоминали мне о глупой выходке Свечкина, а сам Свечкин старался не попадаться на глаза, настроение было подавленное. Вдобавок Валя стала избегать меня. Большую часть времени она проводила либо с Люсей Звездиной, либо с Аней и Светой.

Одним словом, я ходил сам не свой.

Волька и Никита пытались развеселить меня, но веселья хватало ненадолго. Стоило увидеть Валю, как становилось не по себе. Так бы, вероятно, продолжалось до самого конца лагерных дней, если бы не Тюляндин.

Однажды, когда я сидел на том же самом месте, где мы беседовали с Валей, он подошёл ко мне и сел рядом.

— Тебе тяжело, Владя? — просто спросил он.

— Тяжело.

— А у тебя есть воля?

— Повидимому, есть.

— Ну так забудь всё — и Валю, и Свечкина, и те слова, которые он сказал.

Советовать в данном случае было проще всего.

— Когда есть сила воли, — снова заговорил Тюляндин, — всё можно сделать. Ведь каким же я недавно был? Мне и самому казалось, например, что для похода в тайгу я не гожусь. Спасибо леснику, нашёлся хороший человек, напомнил, что у меня должна быть воля… А ты думаешь, легко было? Ничего подобного! Когда шли по тайге, мне всё хотелось, чтобы ребята поскорее устроили привал. Ведь таких переходов я не делал. Но старался не отставать. Ты не представляешь, как было трудно.

— Тебе легко судить со стороны! — вырвалось у меня.

— Не обижайся. — Тюляндин пододвинулся ближе. — Хочешь, я сейчас позову Валю? Она где-то здесь недалеко.

Ваня вскочил и побежал по тропинке.

— Стой! — крикнул я, но Тюляндина и след простыл.

Я лёг на траву и стал смотреть вверх. Облака плыли медленно, постепенно меняя очертания. Вот облако, похожее на неведомого зверя. Кажется, что у него огромный клыкастый рот, длиннущий хвост и маленькие толстые лапы. А вот облако, похожее на географическую карту неизвестной страны. Синее небо, словно проливы морей, проступает сквозь него.

Когда я долго смотрю на небо, у меня почти всегда немножко начинает кружиться голова. Кажется, что голубой купол очень медленно опускается вниз на землю. Я стал размышлять, отчего это происходит, но так и не мог додуматься.

Тихо, тихо плыли над землёй белые облака. Покачивались верхушки сосен. Крохотная «божья коровка» поднималась по тоненькой высокой травинке. Она часто отдыхала, набиралась сил и ползла дальше. Я внимательно наблюдал за ней.

Вдруг раздались лёгкие шаги. «Божья коровка» расправила крылышки и взлетела. Я повернул голову и тотчас же встал. Это шла Валя.

— Здравствуй, — сказала она. — Ты хотел меня видеть?

— Да, нужно поговорить.

Валя прислонилась плечом к сосне, которая росла над самым обрывом.

— Мне очень неприятно, — сказал я, подойдя к Вале, — что так получилось… Но разве я в этом виноват? Неужели конец нашей дружбе?

— Нет, — ответила Валя. — Почему конец дружбе?

— Чего же ты сердишься, не подходишь ко мне? И не разговариваешь…

— Откуда ты взял, что я сержусь?

— Да ведь это же видно.

— Неправда. Вот ты, действительно, стал какой-то странный. Даже разговаривать не хочешь.

Тут я вспомнил, что за всё время ни разу не подошёл к Вале, ни разу не обратился к ней.

— Валя, прости, это я дурак и притом самый настоящий.

Валя звонко рассмеялась.

— Ты не смейся, — пробормотал я. — Каждый имеет право думать о себе, что хочет.

Валя положила мне на плечо руку.

— Глупый ты… Ещё совсем мальчик. Боялся, что засмеют ребята…

Эти простые слова подействовали на меня удивительно хорошо. Сразу стало легко и весело.

— Значит, мир?

— Мир… — медленно произнесла Валя. — А плохо же ты обо мне думал, если боялся, что из-за такой ерунды распадётся наша дружба.

Мы взялись за руки и пошли по берегу, сплошь усыпанному ромашками.

— Сплетём венок, — предложила Валя.

Не торопясь, стали мы собирать цветы. Венок получился очень красивый. Когда Валя надела его на голову, я не удержался и сказал:

— Ты сейчас такая (хотел сказать — красивая, но не произнёс этого)… Ну прямо как из сказки.

— Вот чудак, — улыбнулась Валя, и голубые весёлые искорки вспыхнули у неё в глазах.

Вместе мы шли по узкой тропинке, теряющейся в пшенице, вместе шли по улице села. Я проводил Валю до самого дома и только тут спросил:

— Валя! Можешь ты подарить на память свою фотографию?

— Подожди, — сказала Валя и поднялась на крыльцо.

Я присел на скамейку возле ворот. Лохматый, ленивый пёс от нечего делать подошёл ко мне и стал обнюхивать ботинки.

Ждать пришлось недолго. Минут через пять Валя вышла и протянула мне фотокарточку. На обороте тонким красивым почерком было написано: «Владиславу Елину от Вали».

Какая-то неведомая, звонкая радость охватила меня. В лагерь я возвращался, не чувствуя под собой ног и не замечая ничего вокруг.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Последний день в лагере. Жизнь прекрасна!

Я долго думал, что со мной происходит, и решил, что это пришло счастье. Счастье — невидимо. Утрами я просыпался от лёгкого звона оконного стекла. За рамой ветер-утренник качал ветки сирени, а они задевали окошко. И становилось отчего-то радостно и как-то по-хорошему неспокойно.

«Как чудесно