В летние дни - Владимир Михайлович Никитин

— Так, — сознался я.

Сергей Александрович протянул руку вперёд:

— Посмотри на полянку. Что ты видишь?

— Траву, цветы.

— Посмотри: все ли цветы распускаются одновременно? Видишь, одни уже в полном цвету, другие только набирают бутоны, а третьи — ещё и не думают цвести. Но они всё равно расцветут. Так и люди.

Сергей Александрович помолчал.

— Видишь ли, Елин, то, что переживаешь сейчас ты, я пережил в гораздо более поздние годы. После окончания десятилетки я пошёл в лётную школу и через несколько лет стал водить самолёт. Но у меня была другая мечта. Недаром в те годы у меня было очень много знакомых среди детворы. Мои товарищи даже шутили по этому поводу, говорили, что мне сподручнее работать не в авиации, а в детском садике. Я отмалчивался. Но вот началась война, Наша часть отправилась на крайний север. В одном бою мой самолёт подожгли. Парашют в воздухе не раскрылся. Я упал с большой высоты в глубокий рыхлый снег. Меня сильно контузило. Попал в госпиталь, а затем, при выписке оттуда, врачи сказали, что об армии мне теперь нельзя и думать… И передо мной встал вопрос: «Куда идти, чем заниматься?» Вот тут-то я и вспомнил самое лучшее, что придумало человечество для детей — школу, вспомнил своих друзей-ребятишек. И решил возвратиться в ту самую десятилетку, откуда ушёл в лётное училище… Так я нашёл свое призвание.

Сергей Александрович поднялся.

— Ты понял меня?

— Понял, — ответил я.

Он положил руку мне на плечо, и я подумал, как хорошо, что в жизни встречаются такие люди.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Прополка закончена. Мы снимаем фильм. Письмо Вали. У костра.

Три дня мы занимались прополкой. Пропололи не только то поле, которое нам первоначально дали очищать от сорняков, но и соседнее. Работали все дружно и поэтому на четвёртый день осталось совсем немного работы.

За это время произошло много интересного. Волька раздумал конструировать специальный аппарат для съёмки стереоскопических фильмов и решил обойтись обыкновенным плёночным фотоаппаратом «ФЭД», приспособив для этой цели штатив. На нём фотоаппарат мог передвигаться вправо и влево в соответствии с расположением правого и левого глаза.

Устроил он это так. К треножнику прикрепил небольшую дощечку, на обеих сторонах которой были болты. К ним и привинчивался фотоаппарат.

Но приступить к съёмке мы долгое время не могли — были заняты прополкой. И вот наступил день, когда мы в последний раз пришли на поле. Все горячо взялись за дело.

Каждый стремился к тому, чтобы его бригада завоевала первенство. Но особенно беспокоились бригадиры. Люся Звездина часто прибегала на наш участок, а Бурдин тут же бежал смотреть, как идёт работа в люсиной бригаде.

— Нажимайте, ребята, — говорил он нам, возвращаясь, — они ничуть не отстают от нас.

Даже Тюляндин в это утро словно преобразился. Он яростно выдирал из земли сорняки и отбрасывал их в кучки.

— Вот было бы хорошо, если бы мы победили! — сказала мне Света.

— Почему?

— Как почему? Ведь в первой бригаде работает Аня. Ты понимаешь, что это значит?

Скоро мы полностью очистили от сорняков свой участок и пошли помогать Гришину, который сильно отстал, так как работавший с ним Вася Рощин почему-то не пришёл на поле.

Втроём мы быстро закончили прополку на участке Гришина, а потом стали ходить и смотреть, кому же ещё можно помочь. И вдруг услышали торжествующий крик нашего бригадира Бурдина:

— Ура! Прополка закончена!

— Двенадцать часов ноль-ноль минут, — констатировал Волька, взглянув на часы. — Произошло историческое событие: бригада пионеров под руководством Андрея Бурдина завершила прополку. Скептики, плачьте!

— Ура! — донеслось с другого конца поля. К нам подбежала Люся.

— Кончили мы одновременно, — быстро заговорила она, — я только не успела крикнуть…

— Двенадцать часов ноль-две минуты, — заявил Волька. — Ошибаетесь, сударыня, вы закончили прополку позже нас на ноль-две минуты. Но что такое две минуты по сравнению с вечностью? Капля в море, не более…

— Ну зачем ты, Волька, ехидничаешь? — нахмурилась Люся. — И как тебе не совестно?

Подошёл Сергей Александрович.

— Все хорошо работали, — просто сказал он, — молодцы. Вторая бригада отстала от первой только на две минуты.

В лагерь возвращались с песнями. На окраине села мы увидели колхозников, строивших новое здание для конефермы. Кто-то окликнул Сергея Александровича. Мы не сразу узнали председателя колхоза Степана Тимофеевича. Он спрыгнул с лесов, положил топор на бревно и подошёл к нам.

Степан Тимофеевич поблагодарил нас от имени колхоза и сказал, что вечером придёт в лагерь вручать знамя первой бригаде.

В лагере Волька сразу же принялся за съёмку стереоскопического фильма. Он вынес на спортплощадку фотоаппарат, установил его на штативе и подозвал Гришина.

— Вот что, Рома, — сказал Волька, — я решил тебя снять в стереофильме. Ты же самый красивый в нашем лагере. Настоящий артист.

Гришин покраснел.

Однако сниматься для стереокино оказалось не таким лёгким делом. Волька предупредил, что он будет фотографировать кадр за кадром и поэтому работа пойдёт не быстро.

— Для начала ты подними немножко левую руку, — сказал он Гришину. Рома, уже давно мечтающий стать киноактёром, выполнил требование Вольки.

— Теперь сделай невозмутимое лицо… Внимание! Снимаю.

Щёлкнул фотоаппарат.

— Ты что шевелишься? — закричал Волька на Гришина. — Я же русским языком сказал, что буду снимать кадр за кадром, и твоя задача — всё время стоять в одном положении, сохраняя невозмутимый вид… Приготовились! Начнём снова! Приподними руку! Так… Снимаю!

Опять щёлкнул фотоаппарат. Волька передвинул аппарат на штативе и закрепил его. На это ушло минуты четыре.

— Ещё раз приподними руку. Только немного! Опусти ниже!

Снова щёлкнул фотоаппарат, и снова Лещёв передвинул его на штативе и принялся закреплять. У Вольки что-то не получалось, и прошло довольно много времени, прежде чем аппарат стал на место.

— Ещё приподними руку.

— У меня рука устала, — негромко пожаловался Гришин, но всё же руку поднял.

Опять щёлкнул фотоаппарат.

— Гришин! Пошли на речку! — крикнул Свечкин. Рома умоляюще посмотрел на Вольку. Но тот отрицательно мотнул головой и локтем правой руки вытер пот со лба.

— Раз решил сниматься, до конца съёмки отпустить не могу, — строго заявил он Гришину.

Почти два часа продолжалась эта стереосъёмка. Ромка давно утратил свой невозмутимый вид и с большой неохотой выполнял волькины распоряжения.

Лещёв заставил его, после того как было снято движение левой руки, поднимать правую руку, затем — правую ногу, а потом повёртываться на месте.

— Что вы тут делаете? — подошла к нам Вера