Навья княгиня - Виктория Александрова

оставался во дворе, среди дружины, повозок и коней. Вельмира наблюдала за ним из оконца, не зная, что ей делать. У неё были для него важные известия, но отчего-то казалось, что если она сообщит ему их, то… будет хуже.

Прошло больше трёх месяцев с тех пор, как победичи заключили мир с дубянами. Осенью, после того как погасили все старые очаги и зажгли новый огонь в честь наступления нового года, приехали к Заряне сваты из Холмогорода, сперва заключили помолвку, а потом справили первую часть обряда — ту, что проводится в доме невесты. Вельмира, конечно, взглянула на жениха Заряны и осталась вполне довольна: молодой холмогородский боярин, наполовину варяг, показался ей вполне порядочным, учтивым, разумным человеком, и не был он ни кривым-косым, ни вдовцом. Хотелось верить, что дочь воеводы будет с ним счастлива; увидевшись наконец со своим неизвестным женихом, она так и засияла, однако… на девичнике Вельмире показалось, что причитания её и плачи вполне искренны. Впрочем, дело было уж точно не в неприязни к жениху: не хотелось Заряне покидать родной город, родную землю, могилы предков… Но покинуть пришлось, и Вельмира молилась Мокоши о том, чтобы её подруга как можно быстрее привыкла к новому дому, к новой семье и избавилась от тоски, омрачающей счастье молодых.

В Воронце многие жалели, что не побывают на свадьбе воеводской дочери — не ехать же всем городом на север! Даже Вельмира не поехала, всё ещё боясь оставлять Воронец. Она доверяла Володее, доверяла её клятвам, что они принесли друг другу перед ликами богов, доверяла её словам и обещаниям… Но её далёким дубянским старейшинам и боярам, воеводе-варягу, несмотря на учтивые слова, улыбки и дорогие дары, довериться так и не смогла. Вдруг он надоумит этой робкой, неуверенной в себе женщине вновь пойти войной на победичей? Поэтому Вельмира извинилась перед Заряной и в Холмогород не поехала.

Всё это время молодую княгиню тревожили лишь приземлённые, бытовые заботы — хозяйство, сбор урожая, обряды, благословение свадеб и новорождённых детей… Им с Яриком вовсю строили новую избу, и они мечтали, что по весне уже смогут туда перебраться, хотя Мстивой замечал, что он теперь не хуже одинокой Светорады — один в пустом доме, где только недавно его дети, деля место, ссорились — и тут же мирились… А сама Светорада то ли в шутку, то ли всерьёз всё грозила уйти в святилище, присоединиться к Невзоре и посвятить остаток жизни служению Мокоши. Вельмира не знала, как относиться к её словам, однако она готова была принять любое решение матери — лишь бы та была счастлива и спокойна.

И она всё чаще забывала о том, что пообещала Завете перед уходом.

А сегодня вспомнила.

И ей придётся сказать об этом и Ярославу.

Но можно ведь и не говорить? Точнее, сейчас стоит сказать одно, самое важное, а потом добавить… А ведь он наверняка будет против! Став князем, Ярик всё чаще начал проявлять твёрдость характера, стальную волю, уверенность в себе… Полностью взять власть в свои руки Вельмира ему не позволяла, да он и не стремился — помнил, что дочь князя Богомила — она, наследница — она, а он — всего лишь её соправитель.

Но вопрос с этим обещанием Завете касался и его… Звание князя победичей Ярослав получил не потому, что был кровным наследником, а потому, что женился на наследнице. А тут… тут другое.

В конце концов Вельмира решилась. Увидев в окно, что дружина уже полностью готова к отъезду, она наспех набросила поверх плотного шерстяного платья свиту, прихватила плащ и стремительно выбежала из избы.

Снаружи и правда было холодно, и Вельмира затревожилась — как Ярослав будет держаться в полюдье на такой стуже? Но оставаться дома ему нельзя, поехать вместо него никто не мог… Точнее, Вельмира бы могла, если бы у неё не было мужа. А так… Уж что-что, а ходить в полюдье, равно как и водить войска, — занятие мужское, и ей приходилось с этим считаться.

На ходу накидывая на плечи плащ, Вельмира по снегу пробралась к Ярославу. Она уже успела замёрзнуть, а ещё поняла, что ей едва хватает смелости, чтобы сказать ему… Но отступать было некуда. К тому же она решила, что об обещании Завете расскажет потом.

Увидев, что Вельмира спустилась к нему, Ярослав улыбнулся. Он приобнял её за плечи, привлекая ближе к себе и не обращая внимания на стоявшую за его спиной дружину. В его светлых волосах, напоминавших золотистую рожь, путались снежинки, но от холода спасала отделанная мехом шапка. Одной стороной своего плаща Ярик заботливо прикрыл Вельмиру от ветра: у неё был свой плащ, однако после тепла и уюта горницы стоять на ветру и морозе было и правда неудобно.

— Я… должна тебе кое-что сказать, — проговорила она немного хрипло.

— Что такое, душа моя? — не скрывая нетерпения, спросил Ярик. — Говори, ехать мне пора… К вечеру бы до становища добраться…

Вельмира отвела взгляд, сжала зубы… Да, медлить нельзя, ему ехать нужно, а она… Но пусть он едет с радостным чувством в груди, пусть оно согревает его и бережёт от морозов и ветров… Мать Марена, ты зиму на мир насылаешь, так будь милостива к Ярославу! А то, что тебе нужно, ты получишь лет через двенадцать — для тебя, богини, срок не такой большой. Долг будет выплачен.

— Тяжела я, — тихо, дрогнувшим голосом призналась Вельмира — наверное, стоявшая в некотором отдалении от Ярослава дружина её и не услышала. — Уж, наверное, месяца полтора как тяжела.

Муж молчал. Улыбка исчезла с его губ, зелёные глаза округлились в изумлении и… восторге. Прижавшись к нему, Вельмира почувствовала, как он задрожал — но явно не от холода, он на холоде уже почти час находится в тёплом кафтане, в плаще, в шапке, привык небось… Ясно, что новость его заставила задрожать, и вскоре на его лицо вернулась светлая улыбка, а глаза сверкнули счастьем.

— Душа моя, голубка! — засмеялся Ярослав и поцеловал её сначала в лоб, а потом, коротко, и в губы. Кожу уколола его небольшая бородка медового цвета, которую он начал отращивать после свадьбы. — Что ж ты… что ж ты молчала, Величка, что ж ты раньше не сказала?

— Да я сама только сегодня поняла, — растерялась Вельмира.

— Ну ты здесь береги себя, пока меня не будет, — уже серьёзнее, почти строго сказал он и вновь прижался губами к её лбу. — Я к весне вернусь, и тогда… — Он не договорил, видимо, сам не