Дом Фрэнка - Кей Синклер

В этот момент половицы скрипят под чьими-то ногами, и я поднимаю глаза – в воздухе покачивается шляпа-котелок. В тусклом свете мне удается разглядеть полупрозрачный силуэт Фила.

– Добрый вечер, – я поднимаюсь на ноги. – Я ищу Фрэнка. Вы не знаете, где он?

Шляпа покачивается – призрак кивает. А затем уплывает вниз по темной лестнице. И вопреки здравому смыслу, Фи, я отправляюсь следом.

Мы спускаемся в темноте и оказываемся в тускло освещенном коридоре. Фил проскальзывает через столовую к еще одним массивным дверям. Те открываются – и передо мной предстает просторная библиотека.

Здесь горят свечи, дождик мягко постукивает в высокие окна. Вдоль стен теснятся стеллажи с книгами. Плотные шторы подвязаны, что позволяет заглянуть в мрачную, мокрую хмарь за стеклами.

Фрэнк сидит в высоком кресле с подлокотниками – уверена, оно было сделано на заказ. На коленях у него лежит книга, но, заметив нас, хозяин стаскивает с носа очки.

– Сэйка, Фил, – приветственно кивает он.

Призрак не заходит вместе со мной – лишь кивает на прощание и уплывает прочь.

– Добрый вечер, Фрэнк.

Тот откладывает книгу и, воспользовавшись паузой, забирает со столика чашку с чаем.

– Может, тоже хотите чашечку? – спрашивает он.

– Если вас не слишком затруднит, – я присаживаюсь в одно из темно-желтых кресел, расставленных по комнате.

Пока он наливает чай, я смотрю на дождь за окном. Затем Фрэнк протягивает мне чашку – я с благодарностью забираю ее – и усаживается на прежнее место.

– В Ясеневых садах льет не переставая, – я отхлебываю чай. Тот оказывается с лавандой – теплый и убаюкивающий.

– Здесь не всегда так было, – Фрэнк тоже переводит взгляд на окно. – Погода в последнее время слегка изменилась. Я… – он моргает. Снаружи доносится глухое ворчание грома. – Забыл, что хотел сказать.

– Все в порядке, – я ставлю чашку на столик. – Я хотела извиниться за сегодняшнее. Не стоило так истерично убегать из дендрария. И обижаться – вы ничем не заслужили подобного обращения. С тех пор, как я сюда приехала, вы относились ко мне с исключительной добротой.

– Я уже все сказал, Сэйка. Отправлять в последний путь кого-то – дело нелегкое. Даже представить себе не могу, каково это – разлучиться навеки с сестрой. Я сам не так давно пережил огромное потрясение, потеряв жену. И, боюсь, так и не отпустил ее до сих пор.

– А должны были? – спрашиваю я, и Фрэнк недоуменно изгибает бровь. – Она занимала в вашем сердце невероятное количество места, и отпустить ее – все равно что вырвать из него огромный кусок.

Фрэнк удивленно улыбается.

– Пожалуй, ты права. Значит, вот как ты воспринимаешь свою сестру?

Я невольно улыбаюсь уголком рта и тут же пытаюсь скрыть эту улыбку, отхлебывая чаю.

– Иногда я разговариваю с ней. Будто она до сих пор здесь. Как часть меня.

– И помогает?

– Не уверена, что это так называется, – я моргаю, подбирая нужное слово. – Скорее, утешает. Как будто она не ушла на самом деле.

– Я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду.

Я поднимаю глаза – Фрэнк смотрит на портрет Кайи, стоящий на книжной полке.

– После смерти жены воспоминания о ней преследовали меня всюду, куда бы я ни отправился. В нашей спальне. В саду, в дендрарии. И ее присутствие – пусть и воображаемое – помогло мне выстоять в эти трудные времена. – Он отпивает из чашки. – Как бы там ни было, скорбь бьет по каждому из нас.

В окно ударяет порыв ветра, дождь стучит по стеклу. Вода просачивается сквозь щели по бокам рамы и капает на синий плюшевый ковер.

– Да чтоб их, эти рамы, – бормочет Фрэнк, вставая. Ухватив полотенце с соседнего подоконника, он прикладывает его к щели. – Протекают и протекают. Я думал, Оли уже починила их.

Я смотрю, как он промокает воду полотенцем – оно становится сырым мгновенно, – и мучаюсь совестью. У меня ведь есть магия, а я берегу ее для себя. От одного заклинания меня не убудет. Так что я глубоко вдыхаю и потихоньку вытаскиваю из сапога палочку. И шепчу так, чтобы Фрэнк меня не услышал:

Буря воет за окном,

Остудила весь наш дом.

Пусть согреется скорей!

Пусть не льет из всех щелей!

Кулон на шее нагревается, и палочка выплевывает сгусток света. Фрэнк вздрагивает от неожиданности и отходит на шаг. На наших глазах щели исчезают сами по себе. Вода перестает капать.

– Ох, большое спасибо, – Фрэнк возвращается в кресло. – А я думал, ты – ведьма музыки.

– Это и впрямь так. – Я убираю палочку подальше в сапог. – На самом деле, все ведьмы – урожденные дикарки, потому что у нас всех есть способность зачаровывать естественные материи. А в школу мы отправляемся углубленно изучать какое-то конкретное направление – музыку, архитектуру… – Я задумчиво умолкаю. – А ведь Кайя, ваша жена, не стала выбирать направление. Она всегда хотела быть ведьмой-дикаркой? Не мечтала отточить свой дар и стать специалисткой в какой-то области?

Фрэнк выглядит несколько озадаченным.

– Честно говоря, не знаю, что тебе ответить. Я никогда ее об этом не спрашивал, – он поглаживает мохнатый подбородок. – По-моему, ей доставляло удовольствие изучать все подряд – что заинтересовало, то и в приоритете. Вот понравилась ей мысль о том, чтобы неведьмы могли использовать чары через заклинания и зелья, и она исследовала эту тему. – Фрэнк вздыхает. – Ее привлекла идея организовать всем равные условия, как, допустим, в дендрарии. Неважно, кто ты, ведьма ты или нет, но здесь тебе всегда рады.

Я отхлебываю чаю и некоторое время гоняю его во рту, раздумывая над словами Фрэнка.

– А вы сами верите, что от природы мы все равны?

– Полагаю, стоило бы сказать, что да. Но все мы знаем, как несправедливо устроена жизнь, да? – Фрэнк одним глотком допивает чай и смотрит в опустевшую чашку. – Я – единственный в своем роде, Сэйка. Ни разу не встречал никого похожего на меня. И мне всегда было интересно, для чего такое существо, как я, могло появиться на свет, – он отрешенно улыбается. – А потом я нашел смысл своего существования – в Кайе, в Ясеневых садах. Так что, наверное, я появился на свет, чтобы любить. Это – единственное занятие, получающееся у меня само собой.

Я обхватываю полупустую чашку покрепче.

– А у меня, кажется, не осталось ничего, что можно любить. – Признание словно сбрасывает меня в бездну или швыряет в разъяренное море, но спокойный голос Фрэнка вытаскивает меня обратно:

– Непременно все изменится. И ты снова научишься любить людей, вещи, еду. Даже то пианино, на