Аудит одуванчиков - Эндрю Гивлер

"Сюда", - подсказал я отцу, который все еще смотрел на пол с логотипом компании. Я никогда не видел его в такой растерянности. На мгновение мне стало его жаль. Должно быть, ему было тяжело, когда он не знал того, что было известно мне. Все, что он знал, - это то, что его дочь была мертва, а теперь жива. И вот теперь мы находились в помещении, которое выглядело как киношная версия секретной лаборатории миллиардера. Может быть, мне стоит сделать ему поблажку. Его мир, должно быть, немного рушился. У меня, конечно, было такое раз или два за последний год.

Когда мы подошли к лифту, один из охранников нажал кнопку на стене, и металлические двери распахнулись, словно зияющая пасть, готовая поглотить нас. Лифт был очень широким, как я предполагал, для перевозки каталок или случайных минотавров. Но несмотря на его огромную ширину, когда двери закрылись, он показался мне слишком маленьким, чтобы вместить меня, моего отца и его гнев.

"Я знаю, что много на себя беру", - сказал я вопреки здравому смыслу и уставился на свое искаженное отражение в блестящих металлических дверях, которое точно отражало мои собственные эмоции. Я не пытался установить с ним зрительный контакт. "С ней все будет в порядке".

Гнетущая тишина становилась все холоднее. Сигнал, когда мы поднялись на четвертый этаж, принес мне больше облегчения, чем любой школьный звонок за всю мою жизнь. Лифт открылся в коридоре больницы. Двухцветные стены обрамляли белый линолеумный пол, отполированный до уровня, который даже самый придирчивый сержант-инструктор счел бы приемлемым.

Я наизусть знал ступеньки к ее палате. Номер 411, одноместный, с окном, из которого открывался потрясающий вид на лос-анджелесские закаты. Не то чтобы она видела их почти год, но это был приятный жест.

На двери все еще висела табличка "Карвер, М", и, толкнув дверь, я обнаружил ее точно такой же, какой оставил в прошлый раз. Моя сестра лежала на медицинской койке, подключенная к нескольким аппаратам, которые контролировали ее жизненные показатели. Ровный звук регистрируемого сердцебиения заполнял комнату, как марширующий оркестр.

Каштановые волосы Меган окружали голову пушистым ореолом. Ее лицо было расслаблено, но улыбки, которая обычно таилась на лице, не было. Она была похожа на маму, только нос немного толще и длиннее.

Мой отец вошел в комнату следом за мной и на мгновение застыл на месте. Он уставился на Меган с выражением, которому я не мог дать названия, но знал, что испытал это в первый раз, когда она вошла в мою дверь год назад. Это в равной степени шок, замешательство, отчаянная надежда и просто капелька страха для аромата. На секунду мне показалось, что я наконец-то понял его. Затем его глаза сузились, лицо ожесточилось, и он заговорил властным голосом отца, будящего провинившегося подростка, проспавшего до полудня.

"Меган Роуз Карвер, проснись". Власть в его голосе звенела как колокол. Мое собственное сердце учащенно забилось при воспоминании о том, как этот голос и интонация звали меня, когда я в детстве попадал в беду. Я не уверен, чего он ожидал; это было не так, как если бы она собиралась -

Моя челюсть упала на пол, когда Меган села в постели прямо, словно очнувшись от сна. Ее ярко-зеленые глаза распахнулись, и она сделала глубокий вдох, как, наверное, Большой Злой Волк перед тем, как разнести все эти домики бедных поросят.

Она повернулась и так посмотрела на нас, что я сразу понял, что что-то не так. Ее глаза были остекленевшими, огромные зрачки неподвижны, как будто она ничего не видела. Пустой взгляд остановился на моем отце, и она издала душераздирающий крик.

Мы с отцом вздрогнули. Сила ее крика была подобна волне, обрушившейся на нас, громкость и высота крика достигли такого неистовства, на которое не способны человеческие легкие. Аппараты, к которым она была подключена, вышли из строя.

К их чести, армия врачей и медсестер Лазаря отреагировала мгновенно. Дверь с грохотом распахнулась, и в палату, словно орда муравьев, ввалились люди в чистеньких халатах, один из которых толкал реанимационную тележку.

Они набросились на нее, как на пикник, и заставили лечь на спину, отчего ее крики стали еще яростнее. Одна из лампочек на потолке замерцала, когда она достигла крещендо. Я заткнул уши пальцами, пытаясь приглушить звуковую атаку.

"Лежи, Меган", - советовала одна из медсестер.

"Все в порядке, милая, мы здесь", - позвала другая с другой стороны кровати.

"Нам придется дать ей успокоительное!" - крикнул врач с тележкой. "Дайте мне лоразепам!"

"Мэтью!" - крикнула она, ее голос был все еще болезненно громким. "Мэтт!"

"Я здесь! Я прямо здесь, - крикнул я, вытаскивая пальцы из ушей и бросаясь к ней. Медсестры окружили ее, помогая удерживать, а она извивалась на кровати, как змея.

"Беги", - завопила она. Ее невидящие глаза повернулись и уставились прямо сквозь меня. "Они идут за тобой. Они приближаются. ОНИ ПРИБЛИЖА..."

Какому-то врачу удалось незаметно ввести ей шприц с лекарством, пока она пыталась сказать мне что-то, что, как мне показалось, было очень важно. Я развернулся, мои руки сжались в кулаки. Они заставили мою сестру замолчать. Они снова погрузили ее в сон. Я собирался заставить их заплатить.

"Что здесь произошло?" Голос из дверного проема вывел меня из состояния бурной реакции. Оглянувшись через плечо, я увидел, что в дверях стоит не кто иной, как человек, который хотел победить смерть, Лазарь.

Если бы вы не знали его лучше, то, вероятно, предположили бы, что Лазарь был кем-то вроде профессора литературы в местном университете. Он всегда носил твидовый костюм, который, как бы ты ни был богат, все равно выглядит убого. Это был толстый старик с большой окладистой седой бородой и очками в дубовой оправе, которые поблескивали под ярким светом люминесцентных ламп. Представьте себе чуть более грозного Санта-Клауса. Он опирался на черную трость с каким-то золотым животным на навершии.

Но вся эта доброжелательная внешность была лишь прикрытием. Люди в здании с оружием работали на