Город Песен - Энтони Райан

"Эксултия - уникальнейшая каста во всем мире", - пояснил магистрат. "Они настолько далеки от забот повседневной жизни, что им чуждо само понятие голода. С самого рождения все их потребности удовлетворяются другими людьми, а все, что они пожелают, предоставляется им, чтобы они оставили или отбросили это по своей прихоти. Болезни им не страшны, ведь у них достаточно богатства для всех лекарств, физических или магических. Ходят слухи, что некоторые из них прожили более двух столетий, не болея ни дня. Ультрий Домиано необычен тем, что соизволил стать отцом наследника; большинство Эксултия рассматривают детей как бессмысленное, даже опасное потакание своим желаниям. Для таких душ постоянное напоминание о том, что кто-то из их касты обладает тем, чего они никогда не смогут иметь, - это самое близкое к истинной боли, которую они когда-либо могут испытать".

Гайм увидел, как Лукарни напрягся от страха, когда перевел свой скрытый маской взгляд на восточную границу площади, где возвышался огромный многоярусный дворец высотой в пять этажей. Мрамор малинового цвета, из которого сложены многочисленные башни и минареты, переливался розовыми отблесками в лучах заходящего солнца, придавая ему вид огромного торта, усыпанного драгоценностями. "И, - сказал он, в его голосе звучала решимость, - я полагаю, пришло время познакомиться с первым светочем в нашем списке, Ваше Высочество. Надеюсь, демонстрация наготы не слишком оскорбляет ваши манеры".

Маска, которую носила Ультриа Муниция Беллузи, была самой богато украшенной из всех, что Гайм видел до сих пор, - лицо, выполненное в шахматном порядке из черной и белой слоновой кости, с единственным огромным черным опалом в центре лба. Полоски перламутра украшали губы и обводили глаза, а из макушки поднимались серебряные рога. Ветвистые зубцы были украшены свисающими драгоценными камнями на манер алтаря Маркетов из дерева. Маска была еще более примечательна тем, что являлась единственным предметом одежды, который носила Ультрия.

"Как вам повезло, Магистрат, - сказала она, лениво проводя рукой по поверхности пруда, через который переходила вброд. "Если бы вы осквернили мой дом подобными обвинениями, не воспользовавшись защитой Управляющего Совета, я бы подвесила вас за кишки к потолку моего танцевального зала".

Ультрия говорила без особой обиды, ее голос звучал безмятежно, почти мечтательно. Для Гайма она и впрямь напоминала видение, вызванное из сна. Ее обнаженное тело с золотистой кожей в пятнах света, отражающегося от поверхности бассейна, было столь же совершенным, как и у любой фигуры с монумента Темезии. Однако его опытный взгляд заметил некоторую скованность в том, как она проводила руками по воде, тревожа многочисленные кувшинки, окружавшие ее. Кроме того, напряжение ее точеных мышц говорило о том, что под фасадом красоты что-то скрывается.

Боль, мой повелитель, подтвердил Лакорат. Она страдает от нее и накачана наркотиками, чтобы держать ее в узде. Она получила это тело не от природы.

Очарование? спросил Гайм.

Нет, оно вполне настоящее. Но его изменили. То, что ты видишь сейчас, было создано с помощью магии и скальпеля. Работа десятилетий, я бы сказал, и она заплатила за нее не только монетой. В ее жилах столько макового сока, что хватит на слона, а воды, в которых она купается, - это меланж экзотических снадобий.

"В таком случае, - ответил Лукарни, сохраняя нейтрально-спокойный тон, - я смиренно прошу у Вас прощения, Ультрия. Однако я уверен, что вы понимаете беспрецедентность наших нынешних обстоятельств".

"Конечно, понимаю". Женщина опустила обе руки к воде, отвернувшись, и, казалось, была озабочена тропинками, проложенными ею по ковру из лилий. "Следовательно, вы продолжаете владеть своими внутренностями. Убийство Эксултии". Из-под ее маски вырвалось слабое шипение, и Гайм не смог понять, было ли это выражением боли или страдания. "Я не могу припомнить, чтобы такое случалось... когда-либо. И все же, как бы странно это ни было, я не могу понять, зачем вам понадобилось приводить этого... - с рогов на ее маске посыпались капли, когда она перевела взгляд на Гайма, - ...дикаря, чтобы он так на меня пялился".

Гайм ответил на ее пристальный взгляд твердым, немигающим взглядом. Путешествие по бесчисленным залам этого дворца, совершенное под бдительным присмотром эскорта стражников, позволило ему многое узнать о его владельце. Как и галерея Карваро, это было место, наполненное искусством: бесконечные ниши, в которых размещались бесчисленные скульптуры, в основном датируемые несколькими столетиями, а не по-настоящему древние и бесценные артефакты, хранившиеся у Ультрия Домиано. Картины имели схожее происхождение, и он не увидел ничего, что могло бы привлечь его внимание или задержать взгляд на долго. Каждая форма или изображение представляли собой попытку запечатлеть красоту, но в идеализированном виде, иногда абсурдном в своей нереальности. Истинная красота, по мнению Гайма, имела мало общего с совершенством. Поэтому еще до того, как их с Лукарни ввели в эту обширную залу, заполненную из конца в конец водой, он уже получил необходимое представление о хозяине этого храма. Но не все ощущения, переданные ему Лакоратом, были просто пустым тщеславием; Ультрия была способна на сильные эмоции, в которых было мало приятного.

"Ультрия Орсена сказала нам, что ты сильно ненавидел ее отца, - сказал он. "Она что, оговорилась?"

Тело женщины замерло в воде, только руки с длинными когтями скрылись под водой. "Орсена, - зашипела она. "Домиано должен был утопить эту маленькую сучку при рождении. Я ему так и сказала. Мне кажется, магистрат, если вы хотите найти того, кто его убил, сосредоточьте свое внимание на том, кто больше всех выиграл от его гибели. Полагаю, его язвительная наследница будет стоять во главе списка, не так ли?"

"Ультрия Орсена не убивала своего отца", - сказал Гайм. "Я бы знал, если бы она это сделала. Ее эмоции по поводу его смерти - это в основном печаль, смешанная с любопытством. Ваши же гораздо мрачнее и по-прежнему полны обиды на память о нем, несмотря на его смерть. Почему так?"

"Ты думаете расспрашивать меня?" Бледная фигура Муниции Беллузи застыла в воде, став такой же статичной, как мраморные статуи, которым она, несомненно, стремилась подражать. Черные овалы ее глаз в жемчужной оправе впились в него, и Гайм понял, что ему не нужна проницательность Лакората, чтобы почувствовать бушующую за ними ярость. "Полагаю, из-за этой штуки у тебя на спине?"

"Да, - ответил Гайм, не видя особого смысла в том, чтобы что-то скрывать. Возможно, эта женщина и была рабыней собственного тщеславия, но это явно не делало ее глупой или