Город Песен - Энтони Райан

Ее руки, похожие на когти, снова сжались, разбрасывая капли по бассейну. Он знал, что она убивала этими руками и получала от этого удовольствие. Ее тело задрожало от непривычного самоконтроля, и она издала еще одно шипение, выдавив презрительный смешок сквозь прорезь маски.

"Признаюсь, я ненавидела Домиано", - сказала она. "Но ненависть не была порождена чем-то таким низким, как зависть. Ее родила lapia perfecta, которая, как говорят, является самой совершенной глыбой мрамора, когда-либо высеченной из земли". Она обхватила себя руками, и ладони начали ласкать ее тело. "Единственный камень, который мог бы передать эту форму. Домиано, конечно, не замедлил приобрести "перфекту", но я предложила ему огромную сумму за нее и его талантливого мастера, чтобы он вырезал мое изображение и сохранил его на все времена. Ибо разве оно не достойно сохранения?" Ее руки поднялись вверх по телу, ладони гладили бедра, живот и грудь. "Он отказался и поручил Темезии вырезать чучело своей сучьей дочери. Это было такое изощренное оскорбление, какого мне еще не приходилось терпеть".

Все верно, подтвердил Лакорат. Она ненавидела его настолько, что убила бы, но она из тех, кто любит убивать сама. Мне кажется, если покопаться в подвалах этого дворца, можно найти кости нескольких десятков убитых слуг.

Гайм почувствовал невольный зуд в руке с мечом, который того гляди заставит его достать проклятый клинок и окрасить воды этого бассейна в красный цвет. "Мы можем идти", - сказал он Лукарни отворачиваясь, но остановился, когда Муниция заговорила дальше.

"Твой пойманный в ловушку демон что-то шепчет тебе, не так ли?" Слово "демон" сорвалось с застывших губ женщины с таким ядом, что Гайм с удивлением обнаружил, что оно не сопровождалось облаком кислотного пара. Она откинулась в воду и стала плавать, лилии цеплялись за ее бледную кожу, когда она вращалась в крестообразной позе. "Однажды я встречала демона, - сказала она, сопровождая свои слова едва сдерживаемым зевком, демонстрирующим нарочитую беспечность, - его вызвала для меня одна колдунья, работавшая у меня на службе. Мне, видите ли, кое-что понадобилось, но цена, которую потребовала эта мерзкая тварь, была слишком высока даже для меня. Так что, дикарь, я остаюсь свободной, а ты навеки прикован к этой штуке".

"Ты хотела быть красивой", - сказал Гайм. "В обмен демон потребовал твою душу. Ты отказалась и предпочла заплатить за это болью, которая будет длиться до тех пор, пока ты будешь оставаться в этом мире. Ты не убивала Ультрия Карваро. Да, ненавидела его, но это было всего лишь пламя свечи рядом с бушующим пламенем твоей истинной ненависти. Которую ты оставила для себя".

Он поклонился Магистрату и повернулся, чтобы уйти, не оглядываясь, несмотря на пронзительный, разъяренный крик, который Ультрия издала ему вслед. Ее слова сопровождались яростными всплесками, что делало их понятными лишь отчасти, но обещание мучительной смерти, если он задержится в Атерии без защиты Совета, было достаточно ясным.

"Это было неразумно".

Рот Лукарни сжался в жесткую линию, и Гайм почувствовал, как он неодобрительно нахмурился за полумаской. Они снова пересекли площадь, на этот раз направляясь к северному кварталу Коры, и Магистрат, двигаясь твердым, целеустремленным шагом, хранил достойное молчание, пока его гнев наконец не выплеснулся наружу.

"Если вам нужен мудрый человек для этой задачи, - ответил Гайим, - то вам следовало бы поискать его в другом месте. Мудрость, уверяю вас, не мой удел".

"Когда все будет сделано, мне придется пережить последствия вашего неуважения", - резко ответил Лукарни. "Моей роли не способствует то, что я оставляю шлейф разъяренных Эксултия за моей спиной".

О, да наплевать на его роль, с презрением протянул Лакорат. Он всего лишь прославленный лизоблюд для этой своры отвратительных ленивцев. Я говорил, что ты должен убить его, мой повелитель. Призови меня, и давай устроим старый добрый разгул. Подозреваю, что город значительно улучшится после падения Эксултии. Для чего они вообще нужны? Что они вообще делают? Что бы ты ни говорил о владыках Инферно, их, по крайней мере, никогда нельзя обвинить в безделье.

Лукарни снова погрузился в суровое молчание, ведя Гайма через череду парков и фонтанов. В конце концов они остановились на краю скалы, с которой открывался вид на искусственное море у северного побережья Коры. Отойдя в сторону, Гайм увидел, что на самом деле это верхний ярус круто спускающегося ряда ступенчатых кресел. Они простирались по обе стороны широкой дугой, сходясь на краю обширной сцены, образуя огромную мраморную чашу. В задней части сцены располагался ряд высоких панелей, на которых были изображены величественные храмы и колонны, которые были характерны для Вечного Валькериса в его золотой век. На сцене двигалось множество людей, их движения сопровождались песенным хором. Слова песни разносились по амфитеатру с жуткой ясностью, их пели на древнем валькеринском языке, который Гайму не составило труда перевести.

"Ода падению Юзерии", - сказал он. "Не думаю, что когда-либо слышал, чтобы ее пели лучше."

"Атерия не зря названа Городом Песен", - ответил Лукарни. "До того, как их поглотила страсть к скульптуре и живописи, Эксултии покровительствовали театру и песне. Что касается одного из них, то это движет им до сих пор". Он заговорил, когда они начали спускаться по узким ступенькам между рядами кресел. "Ультрий Септемил Ульфецци - владелец этого амфитеатра и хозяин большинства театров в большом городе. В его подчинении находится целая армия артистов, музыкантов, танцоров и, что особенно важно для наших вопросов, актеров. Именно один актер, в частности, является мотивом для возможного участия Ульфецци в гибели Ультрия Домиано".

"Они были любовными соперниками?" спросил Гайм.

"Вряд ли. Ультрий Септемил - еще один редкий пример Эксултия, который решил стать отцом наследника. Ребенок был воспитан в духе обожания театра во всех его проявлениях. К сожалению, образование породило в нем желание играть, к чему он был решительно не приспособлен. Но, как это обычно бывает с гордыми родителями, отец поощрял старания сына. Ему неоднократно давали роли, которые были ему не по силам. Хотя атерийское общество с почтением относится к Эксултии, по давней традиции это почтение не распространяется на театральных критиков города. Достаточно сказать, что они не были добрыми. Мальчик был раздавлен жестокостью их рецензий и решил во что бы то ни стало доказать, что они не правы. Говорят, что за советом он обратился к своему товарищу по Эксултии, ведь