Пламенный ягненок - Елизавета Мальчикова

крытая повозка, расписанная яркими красками, — катилась по разбитой дороге, тяжело переваливаясь на ухабах. Её тянула четвёрка крепких, сытых лошадей. Их дорогая сбруя, украшенная медными бляхами, тускло поблёскивала на солнце, а звонкие бубенцы на уздечках создавали монотонный, убаюкивающий ритм.

Сбоку, держась за поручни, шли холопы. Их взгляды были прикованы к колёсам: они были готовы в любой момент подхватить возок, если тот накренится слишком сильно. Моя лошадь шла чуть позади, уверенно ступая по колее. Внезапно из придорожных кустов вынырнул какой-то оборванный мужик и попытался прилипнуть к богатому кортежу. Я резко осадил коня и громко, по-разбойничьи свистнул. Бродяга вздрогнул, втянул голову в плечи и, бормоча проклятия, мгновенно скрылся в тени деревьев.

Мы въезжали в деревню. В нос тут же ударил густой, сладковатый запах — ядрёная смесь мёда, недопитого пива и подгоревших вчерашних пирогов. Воздух был пропитан духом ночного разгула. Повсюду виднелись следы буйного веселья: перевёрнутые деревянные ковши, обглоданные кости, втоптанные в грязь ленты и обрывки пёстрой ткани. В пыли у покосившихся заборов дремали куры, а из-за плетня лениво выглядывала свинья, выискивая остатки вчерашнего пира.

«Да… погуляли знатно», — подумал я, окидывая взглядом этот хаос.

Из изб уже выползали мужики. У многих лица были помятые и опухшие, но довольные. Они останавливались на порогах, почёсывая затылки, и обменивались короткими, хриплыми фразами — Ну и погуляли! — Теперь Игнатка-то в городе жить будет…

У колодца собрались женщины. Завидев карету, они завистливо окинули её взглядом и принялись судачить громче обычного. Одна из них, перебирая цветы в косе, с досадой выпалила — Слёзы льёт ещё дура! Кто ж над золотом-то ревёт? Купец-то не из последних.

Карета остановилась у самой дряхлой избы на околице. На крыльце стояла женщина — ещё не старая, но с лицом, изрезанным морщинами. Она упёрла руки в бока и смотрела на женщин с вызовом и какой-то болезненной гордостью. — Ну-с, видали? — надменно бросила она в пустоту.

Слуги тут же засуетились. Двое быстро зашли в тёмные сени избы. Я спешился и медленно подошёл к дверце колымаги. Она распахнулась не сразу. А когда это произошло, я оглянулся и увидел, как с порога избы на землю ступила изящная девичья ножка.

Она вышла медленно, с лебединой грацией, но голову держала низко опущенной. Длинные стройные ноги делали её стан величественным и каким-то нездешним. Каштановые волосы с бронзовым отливом тяжёлой волной падали на плечи и блестели на солнце так, будто впитали его свет. Казалось, её утончённой красоте здесь не место — среди пьяных мужиков, свинарников и покосившихся заборов.

Совсем юная. В её облике не было ни гордости, ни надменности — лишь беззащитность загнанного ягнёнка. Меня вдруг охватил странный порыв: захотелось дотронуться до её бархатной белоснежной кожи. Я развернулся и инстинктивно вытянул руку вперёд.

Но тут же опомнился и зло дёрнулся назад, злясь на собственную слабость. Я уже хотел убрать руку за спину, как вдруг почувствовал лёгкое, почти невесомое прикосновение её изящных пальцев к своей ладони.

Она подняла голову. Её изумрудно-зелёные глаза были красными от слёз, но при этом оставались по-детски светлыми и чистыми. Она долго смотрела на меня снизу вверх — изучающе, и доверчиво одновременно. Затем её взгляд скользнул по роскошной карете, и девушка тихо ахнула. В этот момент я поймал себя на мысли, что любуюсь сиянием её глаз больше, чем блеском меди на сбруе.

— Госпожа… — тихо произнёс я, возвращая себе роль стража.

Будто выйдя из оцепенения, она резко отдёрнула руку и поспешила к карете. Я услужливо помог ей забраться внутрь. Щёлкнул замок.

Я направился к своей лошади. — Что ж… такая работа, — С горечью подумал я и одним махом запрыгнул в седло.

Лес вокруг дышал осенью: под копытами моего чёрного скакуна шуршали багряные и золотые листья, а воздух был прозрачен и пах прелой листвой и сырой землёй. Я шёл чуть позади кареты молодой госпожи, стараясь не отставать, но и не нарушать её уединения. Тяжёлый кошель на поясе приятно оттягивал ремень — аванс за сопровождение, первая достойная монета за долгое время. Я и, правда, устал гоняться по лесам за чёртовым отродьем.

— Иди, сын. Заработаешь на кров в городе. Начнёшь нормальную жизнь. Глядишь, и бабу городскую найдёшь… Всплыли в памяти слова отца.

Внезапно в сознании всплыли улицы вымощенные деревом, людской гул, а в кузницах не смолкает звон молота. Я крепче сжал поводья своей лошади. А может и в дружину князя? Мысль была дерзкой, почти безумной. Но почему нет? Почему не стоять плечом к плечу с лучшими воинами, защищать землю от ворога. Я вдруг глянул на карету, и из окна на меня смотрела молодая госпожа. Наши взгляды соприкоснулись на мгновение, а позвякивание монет в кошеле перестало приятно оттягивать ремень.

Карета остановилась у огромного особняка, располагавшегося в глубине просторного двора, обнесённого забором. Я спешился, подошёл к карете и открыл дверь для молодой госпожи. Зелёные глаза посмотрели на меня украдкой и прошлись по саду. Она подошла к кусту шиповника, аккуратно срывая увядающий цветок, и двинулась в особняк. Я шёл следом, изредка бросая взгляды на окрестности. Красивые узкие тропинки, густо засаженный сад.

Тяжёлая дубовая дверь поддалась с глухим скрипом, пропуская нас внутрь. Госпожа переступила порог, я шёл позади. В светлице было тихо, все ожидали приезда госпожи. Стены и высокие потолки, обшитые гладко оструганными досками, уходили вверх, теряясь в полумраке.

Величественным центром зала стояла изразцовая печь. Её бело-синие изразцы, расписанные диковинными птицами и травами, казалось, жили своей жизнью в отблесках пламени, пляшущего за слюдяным окошком топки. Слуги скользили по дому бесшумными тенями, словно призраки, не смея нарушить покой этого места.

— Госпожа, — произнёс я тихо, и легонько коснулся её руки.

— Игната, — выдохнула она и прикрыла глаза, вкусив аромат цветка, который всё ещё сжимала в ладони. — Называйте меня по имени.

— Господин. — Я коротко кивнул и увидел, как спускается напыщенный олух. Её будущий супруг. Я развернулся на пятках и вышел из особняка.

Пышнотелая девушка с длинными, словно цыплячий пух, волосами, собранными в тугую косу, шла к особняку. Увидев меня, она тут же залилась румянцем и поспешно опустила глаза, будто боялась встретиться взглядом. Я коротко кивнул ей и, не задерживаясь, направился в сенки.

Внутри царила темнота. Я зажёг пару свечей, стянув ремень с кошелем, убрал их в сундук под одежду. С улицы доносились разговоры и обрывки фраз остальной прислуги. В голове всё ещё крутились мысли о городе и дружине, и о молодой госпоже…

В сени