Пламенный ягненок - Елизавета Мальчикова

живым движением в её окаменевшем облике. Она украдкой, будто боясь быть замеченной кем-то ещё, глянула на меня. В её зелёных глазах не было ни девичьей робости, ни радости невесты. В них застыла глухая тоска и упрямое, отчаянное сопротивление. Она не хотела быть здесь. Что-то внутри меня безошибочно подсказывало: она не хотела этого брака.

Госпожа поравнялась со мной. Я больше не смотрел на неё. Не мог. Словно боялся, что мой взгляд выдаст всё то, что бушевало в груди.

Я молча проводил её до церкви, а сам встал чуть поодаль, в тени, наблюдая за разгорающимся пиршеством, от которого на душе было лишь горше.

Кто-то из гостей оставил дверь приоткрытой, и я увидел, что в церкви было не протолкнуться. Вся местная знать собралась поглазеть на молодую госпожу, будто на заморскую диковинку. Воздух стал густым и тяжёлым от запаха воска, дорогих притираний и перегара.

Я стоял в тени, и слышал всё. Их голоса, липкие и громкие, лезли в уши, отравляя и без того горький воздух.

— Худа, как тростинка… — донеслось откуда-то сбоку. — Как рожать-то будет?

— Зато стати какой! — тут же возразил другой, пьяно икая. — Глянь, как идёт! Словно лебедь белая плывёт!

А кто-то уже и думать забыл о приличиях. За спинами гостей какой-то разряженный толстяк, уже изрядно захмелевший, выкрикивал такие словца, что у меня желваки заходили ходуном. Я сжал кулаки, но заставил себя стоять на месте.

Чуть поодаль, у колонны, двое купцов постарше, не стесняясь, жадно разглядывали её кику. Их взгляды были липкими, словно они не на головной убор смотрели, а приценивались к товару на ярмарке.

— Жемчуг-то речной, крупный… — бормотал один, щуря подслеповатые глаза. — А шитьё золотое… Тыщу золотых отдал, не меньше.

— Да ладно тебе! — фыркнул второй. — За такую красоту и двух не жалко. Купец наш в этом году в барыше…

Я отвернулся. Смотреть на это было невыносимо. Она шла сквозь эту толпу, гордо вскинув подбородок, и ни один мускул не дрогнул на её лице. Но я видел её глаза. В них была та же тоска и то же упрямое сопротивление, что и у дверей особняка. Она была здесь чужой. Пленницей в золочёной клетке. И от этого осознания внутри меня поднималась такая глухая ярость, что темнело в глазах.

Вдруг движения госпожи стали заторможенными, а взгляд помутнел. Кто-то вложил ей в руки свечу, но она смотрела сквозь неё. Молодой господин поднял свечу вверх, как очередной трофей. Знать захлопала, выкрикивая что-то невнятное.

Он резко поднял фату госпожи. Его грубый поцелуй мокро отпечатался на её щеке. Меня передёрнуло, и я услышал звон хрустального кубка, разбившегося о пол.

Госпожу сильно качнуло в сторону, и она вцепилась в руку мужа мёртвой хваткой, боясь потерять сознание и рухнуть на глазах у всех.

Он даже не повернулся в её сторону, кретин. Я быстро зашагал к дверям церкви.

Волоча госпожу как мешок с зерном, у крыльца он просто разжал пальцы, и она упала бы на сухую траву прямо у его ног, но я оказался рядом мгновенно. Я подхватил её дрожащее тело на руки раньше, чем она коснулась земли.

— Уведи её с моих глаз! — бросил этот олух через плечо.

— Я задыхаюсь… — прохрипела госпожа.

— Потерпите, госпожа… — Я ослаблял пояс её сарафана.

Мутный взгляд зелёных глаз задержался на мне лишь на секунду, перед тем как провалиться в небытие.

— Какой красивый подбородок, — прошептала она.

Я понёс её невесомое тело к особняку, и в этот миг я понял: я пропал. Она словно пойманная в клетку птица, готовая скорее разбиться о прутья, чем петь для чужих. Я смотрел на неё и знал: она никогда не будет моей. Но сердце уже горело, обожжённое этим запретным, невозможным чувством.

Плечом я толкнул дверь, она с грохотом открылась. Из светлицы выбежала испуганная Дарья.

— Лекаря, быстро! — отчеканил я и унёс госпожу в её покои.

Я аккуратно уложил госпожу на ложе и дождался лекаря. Кратко изложив ему суть произошедшего, я направился к себе в сени. А на усадьбе тем временем бесновалась знать.

Рано утром я проснулся от пронизывающего холода. Ветер, уже пахнущий ранним морозцем, пробирался сквозь щели и покалывал зубы. Я быстро накинул одежду и вышел во двор.

У небольшого костра, над которым висел закопчённый котелок, сидел старик. Он неторопливо помешивал в нём деревянной ложкой, и в воздухе плыл густой, терпкий аромат трав.

— Тесно тебе, наверное, здесь, Вадим? — спросил он, не оборачиваясь.

Я сел напротив, протягивая руки к огню.

— Сенки просторные…

— Да нет, дурья твоя башка, — он махнул на меня рукой, не прекращая своего занятия. — Я про особняк. Слоняешься за молодой госпожой туда-сюда, как тень. А ты детина вон какой, тебе бы Русь защищать, а не по теремам шастать.

Я покачал головой.

— Назащищался уже. Бегая по лесам за всяким отродьем.

Старик прищурился, внимательно меня разглядывая.

— Охотник, значит.

— Бывший, — поправил я его.

Он снял котелок с огня и разлил дымящийся отвар по глиняным кружкам. Одну из них он протянул мне.

— Бывших охотников не бывает, — сказал он, и в его голосе прозвучала неоспоримая истина.

Я взял кружку, обжигая пальцы. В этот момент из дома вышла Дарья. Она несла огромный разнос, уставленный яствами. Молча взяв с него несколько ещё тёплых, исходящих паром пирогов, она протянула их нам. Я кивнул ей в знак благодарности.

— Много знаешь про охотников? — спросил я у старика, откусывая кусок от горячего пирога.

— Про дружинников знаю. А они те же самые охотники, только под княжеским флагом ходят.

— Был там? — глухо спросил я.

Старик замолчал на мгновение, глядя в огонь.

— Не я. Мой сын.

Я вопросительно посмотрел на него.

— И где он теперь?

Старик медленно жевал, будто пережёвывая вместе с пирогом старые воспоминания.

— Где… где… В небытии.

Я допил отвар и поставил кружку на землю. Поднимаясь на ноги и уже на ходу дожёвывая пирог, я бросил через плечо:

— То-то!

Старик медленно жевал и, будто что-то вспоминая, крикнул мне вслед:

— Замолвлю за тебя словечко, когда надоест здесь мотыляться!

Стоя на прямой дорожке, я заметил, как ко мне приближается фигура госпожи.

— Госпожа… — Я кивнул ей.

Останавливаясь, не зная, куда деть руки, она сделала ещё один неуверенный шаг навстречу.

— Простите меня за вчерашнее. Я доставила вам много хлопот.

Я шагнул на встречу. — Ваши хлопоты — моя работа, — в моём голосе прозвучала тень мягкой заботы.

Пришла зима злая, лютая. Я снова и снова пытался выкинуть из головы образ госпожи, но