Пламенный ягненок - Елизавета Мальчикова

— Именем князя русского, приказываю тебе: стой!

Я замерла, словно наткнувшись на невидимую стену, и медленно обернулась. На узкой лесной тропе, стояли трое дружинников. Их лица были суровы и непроницаемы. Они расступились, давая дорогу всаднику.

Высокий мужчина легко соскочил с коня и шагнул ко мне. Его тяжёлый взгляд впился в моё лицо. Серые глаза сузились, широкие плечи напряглись, как у хищника перед прыжком.

— Значит, слухи не врут, госпожа, — произнёс он, и в его голосе смешались удивление и плохо скрытое сожаление.

Я выпрямилась, стараясь не показывать страха.

— Выходит, так, Вадим, — ответила я тихо, но твёрдо.

Глава 5. Такая работа

Вадим.

— Опять налакался? — зло спросил я, с грохотом захлопнув за собой дверь избы.

В нос ударил тяжёлый запах медовухи и кислой капусты. На столе царил беспорядок: объедки, липкие лужи пролитого хмельного и белоснежный свиток, неуместно чистый среди этого хаоса.

— Имею право… — язык отца заплетался.

Пошарив по столу дрожащей рукой, он наткнулся на грамоту и с силой швырнул её мне. — Ты-то у нас теперь… знать.

Я поймал свиток. Пробежав глазами по ровным, выведенным рукой писаря строкам, я почувствовал, как внутри закипает глухое раздражение.

«Достойный муж! Слышал я о твоей силе, честности и верности слову. Такие люди нынче редкость, а мне для особого дела нужен именно ты. Моя супруга, Игната, и я нуждаемся в твоей верности. Дороги нынче неспокойны, люди злые, а честь семьи превыше любой прибыли. Поэтому ищу я верного стража, который станет её тенью и защитой. Обязанность твоя — беречь её жизнь и честь, как зеницу ока. В награду получишь щедрую плату, достойную твоей службы, добротную одежду, оружие и моё личное покровительство. Вернёшься с честью — быть тебе в почёте и уважении. Если готов принять этот долг, приходи в дом купца Донского завтра на рассвете».

Я скомкал грамоту и швырнул её обратно на стол.

— Ещё чего. Прислуживать какой-то избалованной девке.

Отец поднял на меня мутные глаза. В них смешались вина и упрямая надежда.

— Нам нуж… нужна эта работа, сын! Наше положение…

Я оборвал его на полуслове и решительно забрал недопитую бутылку.

— Если бы ты не пил, ты мог бы работать в поле! А я бы не гонялся по лесам за чёртовыми ведьмами!

Отец виновато пожал плечами, словно это могло что-то исправить.

— Сам знаешь, из-за чего я пью…

Я тяжело вздохнул и начал молча убирать со стола. Отец вцепился в мою руку костлявыми пальцами.

— Иди, сын. Заработаешь на кров в городе. Начнёшь нормальную жизнь. Глядишь, и бабу городскую найдёшь…

Я поднял его за плечи, помогая встать. Его тело казалось невесомым.

— Я тебя не оставлю. Ты же знаешь.

— Знаю, знаю… — пробормотал он, безвольно повиснув у меня на руках. — Но может… это твой шанс.

Я уложил его на лавку и заботливо укрыл старым, вытертым покрывалом. Он ещё долго бормотал что-то бессвязное про «шанс» и «город», пока сон наконец не сморил его.

Я сел на деревянный пол рядом с лавкой. Да, я знал цену этому письму. Это был шанс. Выход в люди. Но мысль о том, чтобы стать тенью для богатой купеческой жены, вызывала лишь глухое отторжение.

Я посмотрел на спящего отца. Встал и начал готовить чистую одежду — для него и для себя.

В карман своих портов я опустил маленький серо-голубой камушек. Когда-то очень давно мама вложила его мне в ладонь, чтобы я перестал плакать. Я до сих пор помнил прохладу этого камня и её тёплые пальцы. Вдали от дома больше ничего мне не нужно.

— Обещаю, сын. Маковой росинки… — отец запнулся, облизывая пересохшие губы. — Не возьму.

Он сидел, скрючившись на лавке, похожий на старую, сломанную куклу. Дрожащий указательный палец, словно пытаясь пронзить потолок, застыл в воздухе. Я молчал. В голове пронеслась мысль: «Я скоро собьюсь со счёта от этих обещаний». Я просто кивнул. Слишком хорошо я знал этот взгляд: он сам себе не верил.

Отец медленно поднялся, ещё пошатываясь, и широко распахнул руки. — Обними отца на прощанье.

Я повиновался его воли. — Добро! — Сказал я.

Глаза отца намокли, он часто заморгал и опустил голову. — Добро, сын, добро!

Тяжёлая дубовая дверь подалась с натужным скрипом, впуская в дом запахи свежей выпечки, воска и чего-то неуловимо сладкого — так пахнет достаток. Я переступил порог, чувствуя, как под сапогами мягко пружинит дорогое дерево. В прихожей было сумрачно, лишь узкая рассветная полоска света пробивалась из-за неплотно прикрытой двери, ведущей вглубь дома.

— Проходи, господин уже ждёт. — Женщина средних лет закрыла за мной дверь и направилась на второй этаж по витиеватой лестнице.

Я кивнул и пошёл за ней. Дом жил своей, размеренной жизнью: где-то вдалеке звякнула посуда, послышался приглушённый смех прислуги. Только от этой женщины веяло чопорным спокойствием.

Женщина остановилась у высоких дверей из красного дерева и коротко постучала. Выждав минуту, она кивнула мне и зашла в кабинет. Я прошёл следом.

За столом сидел молодой господин, вальяжно закинув ноги на стол.

— Это он? — Молодой хозяин отсутствующе смотрел в окно.

— Да, госп… — Хотела ответить служанка, но я перебил её.

— Да, это я. Вадимом меня кличат. Приехал по рабочей грамоте.

Молодой господин окинул меня пренебрежительным взглядом, вскинув одну бровь, коротко и надменно кивнув служанке. Отвернувшись обратно к окну, он дал понять, что аудиенция окончена. Напыщенный олух.

Служанка открыла дверь, и я направился за ней. Пройдя по долгим коридорам, мы оказались в сенях, она открыла дверь, и наступил на земляной пол. В стенах небольшие волоковые окна — даже, я бы сказал, узкие щели, задвигавшиеся волоком, через которые проникал скудный свет. В сенях располагалась ещё одна дверь, которая вела во двор. Здесь чувствовалась лёгкая осенняя прохлада.

— Здесь найдешь всё, что нужно, — указывая на единственные два сундука, сказала женщина, — и не наживай себе проблем.

Я коротко кивнул.

— После полудня поедешь в деревню за молодой госпожой.

— Понял, — коротко ответил я, и женщина вышла из сеней.

Я опустился на холодную лавку и сжал в ладони маленький камушек, словно он мог передать мне частицу её самой.

— Где бы ты ни была, — прошептал я в пустоту, чувствуя, как ветер уносит мои слова, — я надеюсь, ты гордишься своим сыном.

Вокруг царила тишина, но в груди разливалось тепло — я знал, что она меня слышит.

Массивная,