Пламенный ягненок - Елизавета Мальчикова

— У госпожи через полчаса крещение, — деловито сказала она, окинув меня цепким взглядом. — Пойдём, покажу, где купель.

Я загасил пальцами фитиль догоравшей свечи и повернулся к ней.

— Как вас зовут?

— Дарья, — ответила она, чуть склонив голову.

Дарья повела меня по узкой тропинке, усыпанной мелким гравием, на ходу рассказывая о свадьбе. Вскоре за густыми кронами грушевых деревьев показался водоём. Это была круглая, не слишком широкая, но глубокая купель, выложенная гладко обтёсанным камнем. Вода в ней казалась тёмной и неподвижной, как зеркало. Там уже стоял священник, склонившись над водой, он шептал свои молитвы. Я поднял голову и заметил, что из окна одной из верхних комнат особняка купель видна как на ладони.

Мы пошли дальше по скрипучему деревянному мостку, который огибал водоём. Он вывел нас к задней части усадьбы. Здесь, в тени хозяйственных построек, стояли сараи и сени, похожие на мои. На земле, у большой деревянной колоды, сидел мужик в заляпанной рубахе и сноровисто чистил рыбу. Нож в его руках так и мелькал.

Когда мы проходили мимо, он, не отрываясь от дела, легонько шлёпнул Дарью пониже спины. Она лишь махнула на него рукой, пряча улыбку:

— Да ну тебя, старый!

Мы быстро обошли почти всю территорию и направились обратно к дому — Дарья ушла на кухню, я за молодой госпожой.

Я постучался в дверь и сделал шаг назад. — Госпожа, священник уже ждёт вас. Пройдёмте в крещальню. — Из покоев послышались тихие шаги.

Дверь распахнулась, и госпожа в нерешительности спросила. — А… это больно? — Её голос дрогнул, выдавая страх, который она отчаянно пыталась скрыть. Мы спускались по широкой лестнице и тень улыбки, едва заметная, коснулась уголков моего лица. Я медленно покачал головой.

Я привёл её к водоёму, который по бокам уже затягивался кромкой льда. Там госпожу ждал священник, а я тихо ушёл вглубь усадьбы.

Я стоял поодаль, на узком помосте, и наблюдал, как срываются последние пожелтевшие листья. Ветер, словно невидимый художник, осторожно касался ветвей, и они, нехотя отпуская своё летнее убранство, замирали в ожидании зимы. Каждый лист, прежде чем упасть, будто медлил, прощаясь с родным деревом, и лишь затем, медленно кружась, опускался на влажную землю, устилая её золотым ковром. За грушевыми деревьями доносилась еле слышная молитва священника.

Так, и у меня внутри, нарастало ощущение, будто я замер в ожидании чего-то. Я всматривался в кромешную даль, туда, где небо сливалось с землёй, и пытался понять: что же должно произойти? Может, это был не внешний, а внутренний перелом — тот самый момент, когда человек вдруг осознаёт, что прежняя жизнь уходит, уступая место чему-то новому и неизведанному. Я не знал…

Заметив, мимо проходящего священника, я пошёл за госпожой.

Вокруг водоёма царила особая, звенящая тишина, которую нарушал лишь шёпот ветра и редкий крик одинокой птицы. Небо над головой казалось выше и прозрачнее, а воздух — прохладным и чистым, пропитанным запахом прелой листвы и сырой земли. Дрожа всем телом, у водоёма стояла госпожа, с её мокрых волос ещё капала вода.

— Ну, что больно было, госпожа? — Я улыбнулся краешком губ, а госпожа метнула на меня недовольный взгляд.

— Вас это веселит? — Стуча зубами, она обняла себя за плечи, пытаясь согреться. Рука дёрнулась в попытке обнять её, но я резко остановил свой порыв.

Чёрт тебя дери, что со мной происходит!

Я не мог оторвать взгляда от её по-детски сердитого лица, мокрых волос и изящных плеч. В этом выражении смешались упрямство, обида и какая-то трогательная беззащитность, от которой у меня перехватило дыхание. Капли стекали по её щекам, словно слёзы, но зелёные глаза горели ярким пламенем, будто она готова была спорить со всем миром. Ветер трепал её влажные пряди, облепившие шею и плечи, подчёркивая их хрупкую линию. Она шла, чуть ссутулившись, обхватив себя руками, словно пытаясь согреться или спрятаться от моего взгляда. Я пожалел, что не могу её согреть, обнять, хотя бы коснуться.

Я открыл массивную дверь особняка и, пропуская госпожу вперёд, тихо сказал. — Немного.

В светлице всё смешалось: суетливые слуги метались по коридору, их голоса сливались в неразборчивый гул. Я будто вынырнул из омута на поверхность — сознание прояснилось, но ясность эта была горькой. Желваки на скулах напряглись до боли, и я сжал зубы.

Она вошла. Госпожа.

Я не пошёл следом. Я там был лишним. Просто развернулся и пошёл прочь, стремительно, почти бегом, лишь бы увеличить расстояние между нами. Прочь от её голоса, от её запаха, от её зелёных глаз…

— Куда это ты так летишь?

Широко шагая по выложенной камнем тропе, я буквально налетел на молодого господина и его разодетую свиту. Он стоял, картинно опираясь на трость, а на его маленьком, почти детском лице застыла фирменная надменная улыбка — казалось, она не сходила с его губ ни днём, ни ночью. Он моложе меня и ниже ростом, но это лишь физически. По статусу между нами лежала пропасть, и он знал это, наслаждаясь каждым мгновением своего превосходства.

Я не удостоил его ни словом, ни взглядом. Молча, с каменным лицом, я шагнул в сторону, обогнул его свиту и пошёл дальше, чувствуя, как его самодовольный взгляд сверлит мне спину. Каждый шаг отдавался глухим раздражением, но я не позволил себе обернуться. В тот момент я был слишком горд, чтобы вступать в перепалку, и слишком зол, чтобы проявлять уважение.

Быстро дойдя до водоёма, я склонился над тёмной, неподвижной гладью. Холодная вода обожгла разгорячённое лицо, смывая липкий пот и остатки чужих взглядов. Я вглядывался в своё отражение, но оно не спешило возвращаться ко мне. Поверхность дрогнула, пошла мелкой рябью, и черты моего лица исказились, поплыли, словно воск на огне. Я услышал надменные возгласы у особняка господ, купцов и их жён, вся знать собралась на свадьбу богачей.

Возьми себя в руки, чёрт тебя дери! — Мысленно обругав себя, я медленно пошёл обратно к особняку.

У массивных дверей особняка, застыли слуги. Их головы были покорно опущены, а лица — непроницаемы. Вдруг один из них, молодой и расторопный, метнулся к госпоже. Его пальцы на мгновение коснулись тяжёлого красного сукна, поправляя складку на свадебном кафтане, расшитом золотыми нитями и речным жемчугом. Ткань, дорогая и плотная, облегала её высокую, статную фигуру, подчёркивая благородство осанки.

Из-под тяжёлой кики выбилось несколько непослушных каштановых прядей. Они упали на бледную шею, и этот маленький бунт волос казался единственным