Долг Сна - Эндрю Гивлер

Так что, сидя на пассажирском сиденье потрепанного белого минивэна, я закрыл глаза и поприветствовал новую темную силу, дремавшую внутри. Затем спустил ее с поводка, отправляя на охоту. На поверку этот дар ищейки, которым меня наградил Уилбур, оказался жуткой штукой. Я уже знал, что Смерть пронизывает все вокруг нас. В мире смертных правит лишь один король — и имя ему энтропия.

Все имеет свой конец. Любой огонь гаснет. По счетам всегда приходится платить.

Но я даже не предполагал, насколько глубоко пустила корни эта зараза. Мое восприятие волной накрыло Лос-Анджелес, принеся с собой абсолютное знание. Это было похоже на эхо самой Судьбы — знание обо всем мертвом и умирающем.

Вон тот клочок травы, высохший от непрекращающейся калифорнийской засухи, совсем скоро окончательно сгорит под солнцем.

Глубоко под землей колония муравьев медленно умирает от голода, лишившись своей королевы.

Три разные крысы прямо сейчас бьются в конвульсиях, наглотавшись яда из ловушек дезинсектора.

А в трех кварталах от нас доживает свои последние минуты старик по имени Мерв.

Я почувствовал всю их боль, их ужас. Ощутил ту леденящую уверенность, с какой аллигатор нарезает круги по воде вокруг ничего не подозревающей добычи. Все это яркое, бьющее ключом существование на самом деле тщетный крик в пустой комнате, которая со временем становится только пустее.

Мой разум грозил сломаться под тяжестью этого. Это было слишком. Человек просто не создан для таких знаний. Мы — существа, живущие тайнами и эмоциями. Мы яростно бунтуем против угасания света исключительно по собственной глупости. Мы просто не в курсе, что тьма в конечном итоге всегда побеждает.

Но теперь, окутанный этой ужасной уверенностью, я почувствовал, как мой разум трескается, пока все иллюзии разлетаются в прах. Ну еще бы, теперь понятно, почему эту силу обычно выдают только тем, кто уже благополучно отбросил коньки.

«Ааа!» Я распахнул глаза, судорожно отпихивая от себя этот холод и отчаянно цепляясь за жизнь. Ощущение было такое, будто я только что валялся в отключке и уже вовсю топал к пресловутому свету в конце длинного туннеля.

«Ты в порядке?» — взволнованно спросил Алекс с водительского сиденья. «Что ты нашел?»

«Это слишком», — выдохнул я, поглубже вжимаясь в кресло, чтобы почувствовать его спасительные объятия. Я был буквально в шаге от панической атаки, хотя на этот раз для нее имелась вполне конкретная и осязаемая причина. Адреналин шарахнул по венам, заставив меня почувствовать себя максимально живым.

«Матерь божья, Уилбур, походу, ты плеснул мне лишку своего «сока», — пожаловался я. Преемник Смерти уже давно испарился, но я чисто на всякий случай решил оставить официальную жалобу.

«Что, не работает?»

«Я этого не говорил», — ответил я, глубоко выдохнув. Я хотел это сказать. Было бы так легко просто сдаться. Но Мария этого не заслуживала, да и я, если на то пошло. Никто другой не собирался делать эту тяжелую работу. «Мне просто нужно немного времени, чтобы привыкнуть пить из пожарного шланга».

«Ты уверен, что справишься?» Алекс одарил меня долгим, оценивающим взглядом. Непосвященному наблюдателю могло показаться, что он за меня искренне переживает, но я-то знал: этот жук просто прикидывает, подходящий ли сейчас момент для очередной подколки.

«Уверен».

«Ну тогда лакай давай, приятель».

Я покачал головой, откинулся на спинку и собрался с духом, чтобы снова окунуться в эти ледяные воды. Мы всего лишь дети, играющие с фундаментальными силами вселенной.

В очередной раз я потянулся к тьме, таившейся внутри меня. Она радостно прыгнула мне в объятия, безумно счастливая меня видеть. Я стиснул зубы, принимая на себя этот сокрушительный поток информации и кошмарных знаний.

В этот раз я был подготовлен лучше, поэтому сразу устремил свой внутренний взор вверх, прочь от асфальта. Ощущение — чистый астральный выход из тела. Казалось, у меня не было физической формы, и все же я мог перемещаться по этому морю информации, как по улице. А еще — я мог летать. И это было чертовски круто.

Я взмыл ввысь, позволяя себе оглядеть город. Ветра не было, лишь пустой могильный холод. Лос-Анджелес раскинулся внизу своим привычным бескрайним ковром. Ночью мой огромный город с высоты птичьего полета выглядит просто потрясающе. Люди вечно ноют, что из-за агрессивного городского освещения не видно звезд, но я еще до личного знакомства с местными небожителями считал, что в этом есть своя особая красота. Если тьма — это естественное состояние мира в отсутствие человечества, то термин «световое загрязнение» названо неверно.

Мы не «загрязняем» тьму. Мы бросаем ей вызов. Пустое ночное небо — это символ того, что человеческая раса успешно дает пинка бесконечной ночи. Наши предки испуганно жались в своих пещерах и хижинах, прячась от хищников и ночных ужасов. А теперь мы спокойно гуляем в этой темноте и в ус не дуем.

В глубине власти Мрачного Жнеца город выглядел похоже, но словно перевернут. Вместо вспышек света он был испещрен линиями тьмы, там, где ступала нога Смерти. Больницы полыхали густейшим мраком, являясь настоящими узловыми станциями для финального исхода.

У меня не было губ, но я все равно физически ощутил, как мой разум пытается сжать их в тонкую линию, пока я в ужасе созерцал этот темный гобелен. На задворках нашей повседневности происходит колоссальное количество смертей. Каждую минуту умирает больше сотни человек. Центурия бесценных человеческих душ угасает. Но, несмотря на это, эти трагедии редко затрагивают нас. Мы сталкиваемся с подобными утратами считаное число раз, пока наконец не наступает наша собственная очередь затеряться во тьме.

Пока я парил в вышине, мое представление о географии города начало перестраиваться и накладываться на эту карту смертности. Голливуд-авеню находилась чуть к западу. Прямо подо мной, разрезая пространство с севера на юг, пролегало 405-е шоссе. Это все еще был мой дом, просто в ином свете.

Я стал медленно расширять радиус своего восприятия, выискивая аномалии. Как бы глупо это ни звучало, «КОНЕЦ» — это не что-то неестественное; это часть истории. Но атам, которым убили Марию, был другим. Это был конец, но украденный. Его тьма была иной, его жажда — оскверненной.

Мои чувства прочесали Западный Лос-Анджелес