Разделенный - Брайан Кэтлинг

утратил свои прежние размеры и власть. Ворота были не заперты, и по пути через двор Сирена, сама не зная зачем, быстро заглянула в конюшню. Там тоже все было по-другому, стало меньше. Именно большое и молчаливое присутствие Муттера было таким поразительно отсутствующим, как будто емкость этого места опустела на три четверти. Она слегка вздрогнула и направилась к двери, звоня в нее, пока та не открылась. Не благодаря своему новому механическому изобретению, а благодаря странной руке Тадеуша.

— Доброе утро, госпожа Лор, — вежливо поздоровался он и отступил в сторону, чтобы она могла войти.

— Спасибо, твоя госпожа дома? — Она, не задумываясь, приняла его статус слуги.

— Да, госпожа, я ее позову. — Тадеуш не выказал ни одного из тех новых ощущений, которые теперь бурлили в нем.

Сирена вошла в приемную и стала ждать, стягивая замшевые перчатки и осторожно проверяя, не запылилась ли ее продуманная небрежность. Она поняла, что что-то изменилось, как только услышала шаги подруги, спускающейся по лестнице. В них появилась какая-то новая легкость. Прежняя угрюмая тяжесть исчезла. Скорость, ритмичная поступь счастья. Ее инстинкты, восприятие и чувствительность остались нетронутыми, хотя Измаил их растоптал.

— Дорогая Сирена, я так надеялась, что ты навестишь меня.

Гертруда сияла тихой радостью, которая, казалось, убрала все напряженные складки и узловатые мышцы с ее гораздо более стройного лица и тела.

— Ты нашла Ровену?

Только это событие, подумала Сирена, могло бы вызвать такую заметную перемену в ее подруге. Внезапно некоторые морщины и углы вернулись, и изгнанные годы пробрались на лицо Гертруды.

— Нет. Нет, мы все еще ждем и молимся.

Сирена пересекла комнату и подошла к Гертруде, заключив ее в теплые и искренние объятия. Когда она сделала это, то увидела, что они не одни, и это заглушило ее чувства, заставив ее осознать это в середине объятий. В дверном проеме маячило долговязое, унылое присутствие сына Муттера. Сирена отступила от своей подруги и спросила: «Да?» Тон, которым это было произнесено, говорил о многом.

Тадеуш ничего не сказал в ответ, его взгляд метался между двумя женщинами и полом. Теперь Сирена стала более категоричной, отточенные нотки власти Лоров зазвучали в ее голосе.

— Спасибо, ты можешь идти.

Тадеуш воспринял это в полной мере и начал отворачиваться.

— Нет, — сказала Гертруда совсем другим голосом, который казался совершенно неуместным. Ее единственное отрицательное слово прозвучало с такой теплотой, что наполнило комнату и привело к полной отмене команды Сирены. Гертруда протянула руку в сторону и сказала: — Тадеуш.

После мгновения полного непонимания между ним и Сиреной, он пересек комнату и подошел к Гертруде, которая с любовью взяла его за руку и притянула чуть ближе. Выражение абсолютного недоверия и изумления на лице ее подруги было настолько сильным, что вызвало у Гертруды непроизвольный смешок, который она быстро перевела в речь, прежде чем он обидел.

— Моя самая дорогая Сирена, не смотри с таким шоком, ты не сможешь удивиться сильнее нашего. — Она бросила на Тадеуша быстрый взгляд, который был больше, чем поцелуй. — Мы и представить себе не могли, что из такого ужаса может вырасти столько радости, и так быстро. — Она протянула ему другую руку и перевела взгляд с его сияющих глаз на прекрасные холодные и загадочные омуты Сирены.

Женщины сидели, пока Тадеуш ходил за напитками, не как слуга и, конечно, еще не как хозяин дома, а как нечто среднее. Как только он ушел, Сирена спросила:

— Ты с ума сошла? Сын Муттера, крестьянский мальчик?

Гертруда даже не дрогнула, но в ее ответе была твердость и ясность:

— Более здравомыслящий, чем я когда-нибудь была. Он искренний и добрый, и кого еще волнует, откуда он родом?

— Но, Гертруда…

— Ты веришь, что Измаил происходил из более благородного истока? — спросила Гертруда.

Комментарий ударил Сирену, как пощечина. Выковав из потрясенного недоверия на ее лице болезненный шок, но только на мгновение, потому что она была готова защищаться, и проворный адреналин, которому так нравились элегантные коридоры ее острого ума, ускорился и забурлил в ней.

— Здесь нет никакого сравнения.

— Почему нет?

— Потому что… потому что Измаил пришел из другого мира и одурачил нас всех.

— Тадеуш меня не дурачит, он искренен.

— Я знаю, тебе хочется так думать, но что он на самом деле может тебе предложить?

— Любовь.

На этом разговор оборвался, потому что Гертруда безоговорочно выиграла первый раунд, и в дверях появился Тадеуш с подносом напитков. Гертруда настояла на том, чтобы он остался, и держала его за согнутую руку все время, пока наступало задушенное молчание после их громких глотков и объявления Сирены о том, что она уезжает на юг недели на две или около того.

После того как она в конце концов ушла, Тадеуш не знал, что сказать, поэтому командование взяла на себя Гертруда.

— Все в порядке, мой дорогой, она привыкнет к нам. Она забавная старушенция, немного придерживающаяся официальных обычаев Фатерланда. Но у нее золотое сердце. На это потребуется время, вот и все.

— Я не хочу становиться между тобой и твоей лучшей подругой, — сказал он.

— Не волнуйся, между нами бывало и похуже. Когда она узнает тебя получше, мы все станем друзьями.

Тадеуш сильно сомневался в этом, но промолчал, когда Гертруда обняла его за плечи и повела обратно к недопитым напиткам.

Снаружи Сирена кипела от злости.

— Как она посмела, как она посмела! — громко кричала она, несясь к собору, куда она велела шоферу подогнать машину, чтобы забрать ее. Как она посмела сравнить то, что было между ней и Измаилом, и это безумное увлечение сыном-идиотом Муттера. Какую жизнь она теперь могла прожить? А как же Ровена, неужели она забыла о бедном украденном ребенке, пока целовалась и ворковала с этим болваном?

— Я сдаюсь, — сказала она достаточно громко, чтобы заставить прохожих обернуться.

Когда она подошла к парадному входу, машины там не было, поэтому она принялась расхаживать взад-вперед, ожидая. Она никогда по-настоящему не замечала, как неуместно выглядит собор под палящим солнцем. Как нелепы его европейские пропорции на этой огромной первобытной земле. Глупость и чудовищное высокомерие отцов города, включая ее собственного, которого она так нежно любила. Она снова подумала о Марэ и пожалела, что его сейчас нет рядом. Она должна увидеть его, поговорить с кем-то, у кого хватило бы ума разделить с ней растущее смятение и разочарование во всем. Подъехала машина, и, отругав водителя, она вернулась домой, молча путаясь в гневе и нелепой зависти.

После мучительного визита к Гертруде