Разделенный - Брайан Кэтлинг

— О, время меняет нас всех, — сказала она, глядя через вздыбленную местность на огромное плато, которое поглощало лучи заходящего солнца.

Штайпль оставил ее на ступеньках белого деревянного дома, казавшегося розовым в сумерках. Улыбающийся молодой человек, чья черная кожа тоже была странно розовой, держал ее сумки, пока Штайпль уезжал. Марэ предупредили, что она приедет. Теперь ей оставалось только ждать. Гостевой дом обычно использовался для приезжающих участников сафари — он находился в верхней части окружавшего дом парка и почти пустовал. Сезон еще не начался. Погода все еще была ненадежной, сезон размножения почти закончился. Она сидела прямо на веранде, за сеткой от мух, чтобы спастись от москитов, которые поднимались с болот, а также от мотыльков и жуков, которые хотели попробовать искусственное освещение. Она сидела и ждала с закрытыми глазами.

Справа послышались торопливые шаги. Она не была уверена, что это он, пока он не поднялся по широким белым деревянным ступеням. Он увидел ее, слегка прикрытую сеткой от мух.

— Сирена, — сказал он, открывая дверь, и она открыла глаза.

Он действительно «сильно изменился»: перестал быть тем мужчиной, которому она хотела отдать свое сердце. Твердость его уверенности исчезла, яркость его харизмы изменила цвет и потускнела. Казалось, он утратил ту жизнерадостную отчужденность и резкую отстраненность от мира, которые придавали ему таинственность.

Их места заняли сомнения, неловкость и что-то еще, что она не смогла определить за долю секунды до того, как они обнялись.

Она чувствовала его кости сквозь когда-то элегантный светлый костюм.

— Моя дорогая, как чудесно, что ты приехала. — Он предложил ей руку точно так же, как делал это раньше, когда она была слепой. Она взяла ее и пристально посмотрела ему в глаза. Неужели он забыл их последнюю встречу на похоронах ее отца и все, что они говорили о том, как она приобрела зрение?

Внезапно вопрошающая сила в ее глазах заставила его замереть на месте, и он потрясенно посмотрел на нее, пытаясь найти в ее взгляде скорее ответ, чем вопрос, пытаясь привлечь внимание своим великолепием и теплотой. Теперь сила искала его, прямо излучаясь наружу и освещая часть тьмы, скрывавшейся за его съежившимися радужками. Через секунду она увидела шрамы от запутанных повреждений и сияние, похожее на наскальные рисунки, нацарапанные на стене, которые когда-либо видел только неофит, ползущий по ритуальному туннелю с горящим факелом в руке. Но там никогда не было неофита. Только он постоянно читал эти мерцающие знаки. Что-то в нем заставило резко вздохнуть, и она не знала, было ли это реальным или воображаемым. Они оба были парализованы, не сводя глаз друг с друга, стоя на пороге гостиной, пока слуги осторожно проходили мимо.

Она разрушила чары, или, скорее, допрос теней.

— Оом Эжен, может, нам войти?

Он не произнес ни слова, когда давление его тела ответило ей, и они скользнули к плетеным стульям с высокими спинками, украшенным шкурами прекрасных животных. Она разрешила своему взгляду вернуться и посмотрела на поверхность мужчины. Марэ улыбнулся и сказал:

— Расскажи мне о своей жизни, Сирена, расскажи мне о том, чем ты занималась в великом темном сердце.

В течение следующих двух часов они обменивались историями о чудесах и боли. Наконец-то она смогла поговорить с ним об Измаиле. Признаться в своем падении, вызванном его чарами. Она никогда не говорила об этом ни с кем, даже с Гертрудой. Она «видела» только то, что хотела, и это сделало ее еще более слепой, чем раньше. Она позволила себе словесно уравновесить и выплеснуть иронию восприятия на стадию откровения и предательства. Но прилив грусти, которая в последнее время так сильно переполнял жизнь Сирены, казался всего лишь тонкой струйкой по сравнению с отношениями с ее другом. Она и представить себе не могла, как сильно пожевала его жизнь, подтачивая основы надежды. Она хотела поговорить о его статьях про бабуинов и о фрагментах, которые ее брат перевел для нее из Die Huisgenoot[9]. Журнал ежемесячно выходил большими тиражами, у ее отца была пожизненная подписка. Она, конечно, не читала бегло на африкаанс, но немного понимала. Гениальная и потрясающе оригинальная работа Марэ Душа Белого Муравья глубоко взволновала ее. После второго прочтения она нашла в Эссенвальде школьную учительницу, которая могла перевести и прочитать ей книгу, поскольку редкие визиты брата были слишком недостаточны для ее аппетита. То, как Оом Эжен рассказывал эту историю и разбивал вдребезги вопросы сознания, было абсолютным наслаждением. Звучные слова пробудили в ней глубокие и значимые мысли. После третьего занятия хорошо оплачиваемая учительница настояла на том, чтобы прочитать всю книгу на африкаанс в оригинале, заявив, что в переводе не хватает некоторых ритмов и звуков этого уникального языка. Она не возражала, потому что в те мгновения, когда произносились бессмысленные слова, она слышала, как вздымается вельд и гремят пушки с гор на равнину. Она слышала свое детство. Но больше всего она слышала его.

— Я прочитала твой трактат о белом муравье, — вырвалось у нее.

Зачатки счастья, появлявшиеся на его лице во время их разговора, исчезли.

— О, — сказал он упавшим голосом.

Она знала почему. Газеты были полны этим. Выдающийся европейский интеллектуал похитил его мудрость.

— Конечно, вся эта неприятная история с презренным Метерлинком уже позади и закончилась?

— Это далеко не так.

— Но все знают, что он украл твою работу, — настойчиво сказала она.

— В этой стране — да. Но за границей никто никогда не слышал об африкаанс, кроме голландцев и британцев, и они знают его только как язык врагов. Никому нет дела до безвестных дилетантов, предпочитающих говорить и публиковаться на языке африканских скотоводов. Нет, гораздо лучше поверить заслуженному поэту, который говорит цивилизованным голосом.

— Но, Оом…

— Просто Эжен, пожалуйста, мы оба уже слишком взрослые для детских имен, — прервал он, и она впервые услышала в его голосе уксус, часть которого выплеснулась в ее сторону. — Я устал от всего этого дела, он может забирать всю славу. Он может дописать мою книгу, если захочет. Я потерял к ней интерес, несмотря на взрослых мужчин. А муравьи могут сами о себе позаботиться.

Железо в его голосе тонуло в бездне отчаяния. Она положила ладонь на его руку так нежно и нерешительно, как он всегда предлагал ей свою. Она почувствовала, как напряглись его мышцы от легкого прикосновения. Отстранилась. Это было не против нее. Это было против всего, что отвергало предложенную им мудрость и мудрость муравьев.

Слуги бессмысленно