Разделенный - Брайан Кэтлинг

— Что там происходит? За все время, что я живу ’десь, там никогда никого не было, — пробормотала она над горячей чашкой, пар и дым весело смешивались, добавляя возбуждение на ее бледное, ничего не выражающее лицо.

— Я не знаю, может быть, просто новые жильцы?

Она посмотрела на него с полным презрением. «Там никто никогда не будет жить», — сказала она.

В ее словах было столько сочувствия, что он не осмелился больше спрашивать. Но это не помешало ей прошептать. «Говорят, что там жил Джек Потрошитель! — Она шумно отхлебнула из чашки. — Или это могла быть одна из его жертв».

С годами истории часто выворачиваются наизнанку, так что правда и фантазия примеряют одежду друг друга. И прохожие видят только заблуждения. Казалось, никто не знал или не обращал внимания на то, что этими комнатами пользовался знаменитый фотограф Эдвард Мейбридж[11], не говоря уже о том, что он был изнасилован африканкой, которая забрала его семя и фотоаппараты и увезла их обратно на темный континент. Никогда не станет известно, сочла бы миссис Фишберн это хуже или лучше, чем убийства в Уайтчепеле.

Гектор слегка кивнул.

— Это было чей-то ужасное, — сказала она, прежде чем перейти к беззвучному бормотанию и тихому недовольству. Так они просто посидели некоторое время на ее крошечной кухне, держа в руках пустые чашки, пока она внезапно не поставила свою на звякнувшее блюдце. — Мы должны пойти посмотреть.

Ему и в голову не приходило, что она может зайти так далеко, поэтому, когда они спускались по холодной лестнице, у него появились серьезные опасения.

— Может, подождем до утра? — с надеждой спросил он.

Она стояла у него за спиной, одной рукой держась за железные перила, другой сжимая железную кочергу. Их дыхание с энтузиазмом разносилось в морозном воздухе.

— Не, мы должны сделать это счас. Я не сомкну глаз, пока не узнаю.

Они завернули за угол лестничного пролета и увидели под собой дверь. Он снова посмотрел на нее, ожидая увидеть признаки сомнения, но увидел только стальную решимость. Это было впечатляющее зрелище, и он знал, что большинство бы убежало, не дожидаясь ее атаки. Даже некоторые из людей Солли содрогнулись бы и убежали от видения, которое ползло за ним по темнеющей лестнице. К тому времени, когда они добрались до двери, она была готова ко всему, к любому врагу.

Дверь была крепко закрыта. Она кивнула, и он попытался открыть ее, но три внутренних замка держали ей запертой. Она оттолкнула его в сторону и громко постучала по густо покрашенному дереву своей крепкой кочергой. Звук изнутри был гулким и одиноким.

— Выходи, я знаю, что ты здесь, — проревела она и занесла кочергу над головой.

Гектор отступил на шаг, чтобы не мешать ей хорошенько ударить того, кто откроет дверь — если осмелится. Изнутри не доносилось ни звука, ни движения. Через некоторое время ее рука устала, и они оба осознали, что ничего не произойдет. Она начала было отворачиваться, но вдруг остановилась как вкопанная, ее тело напряглось, глаза уставились на дверь. Гектор почувствовал, как у него начинают вставать дыбом волосы, так как ее неподдельный ужас мгновенно подействовал на него. Кочерга выпала у нее из рук и со звоном ударилась о пронизывающий холод гулких каменных ступеней.

— О бож! — простонала она, прежде чем ее дрожащая рука сжала белое дыхание.

Она смотрела не на дверь, а на косяк. Гектор подошел к ней сзади и увидел, на что она смотрит.

— Мезуза, — произнесла она, прикрываясь бело-голубыми кончиками пальцев.

На дверном косяке виднелось небольшое прямоугольное пятно, меньше ее мизинца. Оно не было нарисовано или начерчено. Это было отсутствие. Новая дыра в раскрашенной много лет назад поверхности. Рана. Это впечатление усиливалось из-за глубокого неровного разреза, который причинял боль наклонному прямоугольнику пустой, обнаженной древесины. Как будто то, что там было, было удалено одним сильным и свирепым ударом топора или молотка.

— Мезуза! — повторила она и вдруг побежала по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз в своей решительной спешке. Гектор побежал за ней. Из-за серьезных сомнений в ее самочувствии, сказал он себе позже, но это был страх. Внезапный страх остаться одному в месте, из которого она так яростно сбежала.

Прошло много времени с тех пор, как Гектор в последний раз слышал это слово, и он даже не подозревал о своей ежедневной связи с ним. Даже когда Солли и миссис Фишберн входили в его или их жилище — замечая, что они всегда прикасаются к дверному косяку, и она автоматически целует свои прикасающиеся пальцы, — ортодоксальность Гектора настолько ослабла, что он не воспринимал такие действия как целенаправленные. На самом деле он их вообще не видел. Но теперь ему пришлось увидеть. Маленький оловянный футляр, в котором хранился свиток — крошечный рукописный пергамент, напоминавший каждой душе о присутствии Бога, — был подло убран со своего благословенного места на дверном косяке таинственной квартиры внизу. Он был свидетелем того, какой разрушительный эффект произвело это осквернение на дрожащую миссис Фишберн, которую он теперь держал в своих объятиях. Она молилась между всхлипами и сопением, и ему было неловко осознавать унизительную мокроту их близости. Прошло много времени с тех пор, как он так обнимал женщину. Его собственная Рахиль была хрупкой и скромной и совсем не походила на эту женщину, которая была такой крупной, что он едва мог обхватить ее руками. Прошло много времени с тех пор, как он прикасался к кому-либо, кроме частично погребенного тела Николаса. Он чувствовал себя неуклюжим, скованным и бесчувственным и знал, что из его деревянных объятий не исходит настоящего тепла к потрясенной и жалкой массе некогда неукротимой Бетти Фишберн.

В конце концов, она отстранилась, вытирая нос мокрым носовым платком, который выудила из своего пышного и ароматного рукава. Она принялась заваривать чай, и Гектор понял, что обречен еще как минимум час находиться в ее хныкающем обществе. Ибо такова цена притворного сострадания: чем меньше ты его ощущаешь, тем больше времени тратишь на то, чтобы его проявлять во время часов болезненного дежурства.

— Чувствительна ли местная полиция к антисемитским инцидентам? — спросил он, пытаясь использовать свою величественность, чтобы предложить ей разумный способ вернуться к нормальности.

Она остановилась между столом и духовкой, так широко раскрыв рот, что он испугался, как бы она не выронила сигарету, которая там висела.

— Антисемиты здесь ни при чем, — наконец