Разделенный - Брайан Кэтлинг

с вмятинами, на котором шипела и чавкала наполовину приготовленная птица. Они вместе вышли, заперли дверь и поднялись в комнату Гектора, пройдя мимо носа и одного глаза миссис Фишберн, глядевшей в щель своей двери.

— Ланч, — не останавливаясь, сказал Гектор.

Джерри отнес металлический поднос на кухню Гектора и сказал:

— Спасибо, проф. Это только между нами, лады?

— Да, Джерри, давай больше не будем об этом.

На прощание молодой человек дал Гектору ключ.

— Для чего это?

— Босс сказал, что он должон быть у тебя, типа, на всякий случай.

А потом он исчез, сбежав вниз по лестнице, оставив старика с запахом курицы и вызовом Солли в руке.

Глава Девятнадцатая

Он был раскрасневшимся и взволнованным и не подозревал о своем опоздании. Сирена ждала его снаружи, думая, что, возможно, это была ее ошибка. Когда она увидела его, то поняла, что это не так.

На нем была точно такая же одежда, как и вчера, только теперь более мятая, как будто он в ней спал. Кроме того, он не побрился, и от него сильно пахло сигаретами Абдулла, которые он постоянно курил.

— Очень хорошо, моя дорогая, ты готова, мы можем продолжать? — Его голос стал более напряженным и резонировал, как у чрезмерно настроенного струнного инструмента: струна вот-вот лопнет, дерево вот-вот прогнется.

— Я думаю, тебе лучше сначала присесть и выпить воды, — сказала она. — Ты, кажется, немного устал от прогулки.

— Устал, да, немного. От прогулки, да.

Они посидели немного, и он успокоился, его тремор сменился непрерывной испариной. Она спросила себя, мудро ли заниматься «магией», пока он в таком состоянии. Выкурив три сигареты, он объявил, что пора начинать.

— О слепоте, так? — неуверенно спросил он.

— Да.

Она провела его в тишину своей спальни-гостиной, и он усадил ее в шезлонг, в положении полулежа, лицом к ярко освещенному окну. Он придвинул к ней стул из гнутого дерева.

Как только он начал ритмично внушать ей, что она устала, они оба расслабились. Он проговорил меньше минуты, и она тяжело опустилась на шезлонг, глубоко заснув. Он был поражен. Было очевидно, что внушения и приготовления, сделанные во время их предыдущего сеанса, все еще внутри и активны. Они пережили все эти годы. Прекрасная женщина выросла из того, что было заложено в чудесном ребенке. Он мягко заговорил с ней, чтобы подтвердить глубину и насыщенность ее состояния. Затем он наклонился вперед и с силой прошептал:

— Сирена, я хочу, чтобы ты рассказала о слепоте.

Едва слова слетели с его губ, как она ответила, словно целую вечность ждала, когда ее спросят.

— Это похоже на то, как сейчас, когда внутри все уравновешено. Глубина и цвет всего остаются внутри, где им и положено быть. Снаружи, по другую сторону моих глаз, это только описано, грубо смоделировано в слишком большом материале. — Ее голос и манера говорить колебались между девичьими и женскими. Ее слова очаровали его. — Слепота всегда означала, что раньше это было моим. Теперь оно всеобщее и его пачкают другие, которые ничего к нему не добавляют. Большинство даже не подозревает о его существовании.

— Ты хочешь сказать, что раньше было лучше? — осторожно спросил он.

— Да. Сейчас я вижу слишком много. Люди также хотят, чтобы я заглянула внутрь них со светом, в котором они бы купались и которым дышали бы каждый день. Раньше я предпочитала впускать людей в себя и потом чувствовать их внутри, теперь же выбора нет — мои глаза пусты от всего, что я принимаю.

На некоторое время воцарилась гробовое молчание.

— Сирена, ты говоришь о своих глазах или о своем сердце?

— Я не знаю, одно может быть другим. Они оба — насосы.

Марэ возбудился от ее ответов.

— Сирена, возможно, тебе стоит их разделить.

— Как?

— Ты должна выпустить боль наружу, чтобы увидеть ее яснее.

— Я хочу вернуться во внутренний свет, там не было боли.

— Но тогда ты была ребенком, и боль, о которой ты говоришь, приходит ко всем нам, когда мы растем и идем навстречу смерти. Она происходит от самой жизни.

Ее лицо дрогнуло и изменилось, когда она услышала его слова.

— Сирена, боль, которую ты испытываешь, не имеет ничего общего со зрением, это признак самой человечности.

— Я хочу, чтобы оно исцелилось.

— Что, дитя мое?

— Мое зрение. Я хочу, чтобы ты избавился от него, как от забывчивости в ногах той леди.

Удар от ее слов ошеломил его, и тень морфия захотела забрать его домой. Он подобрал слова и начал заканчивать сеанс.

— Сирена, я никогда не смогу этого сделать, это был бы грех.

— Грех. — Она обдумывала это слово, как камешек в ее сжатых губах. Он как раз собирался вывести ее из сеанса, когда она заговорила. — Прошлой ночью я снова видела дерево.

— Дерево?

— То самое, которое ты помешал мне увидеть раньше.

Марэ понятия не имел, о чем она говорит.

— Ты не хотел, чтобы я увидела невидимость, ты заставил ее исчезнуть.

Должно быть, это было что-то из их первой встречи много лет назад. Но за прошедшее время он успел забыть детали.

— Прошлой ночью, — и тут она открыла тревожные глаза, — мы оба были там, у дерева. Закрой глаза, и ты тоже это увидишь.

Марэ нечего было сказать.

— Закрой глаза и присоединяйся ко мне. Иди сюда.

Его губы стали резиновыми и тяжелыми, как и веки.

— Дерево ждет. Ты видишь его черным на фоне яркого неба?

И он увидел, прикрыв глаза. В глубине его глаз дерево из вен стояло гордое и вызывающее в негативе.

— Иди сюда.

Он был рядом с ней в высоких ослепительных полях. Под деревом, в ветвях которого что-то пряталось.

— А теперь спроси еще раз, — сказала она.

Любой, кто проходил бы мимо ее комнаты, ничего бы не услышал в течение следующих нескольких часов. Увидел бы странно сочетающуюся пару, просто сидящую, как будто в молитве или медитации. Поскольку теперь они разговаривали только внутри своих голов, Марэ вошел внутрь и присоединился к ее похожему на транс состоянию, и бастион гипнотизера и пациента был разрушен. Оба двигались по ленте Мебиуса измененного внушения, магнитной ленте, бегущей по канавкам их сознания, посылая вопросы за ответами, вопросы за ответами на вопросы, разум отражал разум через пустые грани вращающихся зеркал. Именно там, в глубине души, проглянуло ее будущее, и цель воображения стала простой и фундаментальной, как молоток или чаша. Он почти смог ухватить ее, но морфий разрушил его хватку, разгладил