Разделенный - Брайан Кэтлинг

засасывающие линии идентичности на его пальцах, так что ничто больше не удерживалось, все вещи бесполезно выпадали из хватки наблюдения, которая определяла его жизнь. Он начал понимать, кто скрывается на дереве, и понял, что для сохранения ее рассудка он должен ослепнуть. Он открыл глаза, и его глаза открыли его. Он почувствовал себя в комнату, в которой проснулся. Он вздрогнул и издал невольный звук. Должно быть, он задремал на секунду или две. Он постарел. Ему нужно было снова обратиться к игле.

— Дерево, — сказала она.

— Да, — еле слышно ответил он.

— Прошлой ночью мы сидели под ним, и ты окружил меня нимбом из золотистых живых насекомых. Они пели своими маленькими твердыми крылышками, и заставили петь мою голову. Ты сказал, что сделал это, чтобы обратить меня вспять, а теперь говоришь, что это грех.

Беспокойство терзало покрытые коркой клетки оскорбленной памяти. На их последнем сеансе что-то пошло не так. Что-то не на месте.

— Что ж, я не буду его снимать, я могу чувствовать и слышать его прямо сейчас.

— Сирена, я досчитаю до семи, и тогда ты проснешься отдохнувшей и без печали, которую ты принесла сюда сегодня. Один.

— Это похоже на прялку из сказок…

— Два.

— Веретено вращается очень быстро…

— Три.

— Катушка высасывает свет из клубка в моей голове…

— Четыре.

— Летун тянет меня прочь из сейчас…

— Пять.

— Отверстие засасывает меня…

— Шесть.

— Мать всех молотящих…

— Семь, сними его и проснись.

Она поднесла руки к голове, и он мгновенно вспомнил тот странный жест, который она делала раньше. Затем она откинулась на спинку шезлонга, ее глаза закатились, а тело содрогнулось в коротких спазмах оргазма, и она издала небрежный чувственный стон. Марэ поднял одно из свободных простыней и накрыл им ее дергающееся тело. Она повернулась на бок, демонстрируя плавный изгиб бедер. Она не подозревала о его присутствии, когда он отвернулся, чтобы вытереть мокрый лоб, и своей нежной эрекцией напугал господство морфия. Постепенно она пришла в себя и снова стала обитательницей того же мира, что и он. Через некоторое время она села и увидела его.

— Что случилось? — мечтательно спросила она, и улыбка тронула ее губы. Глубокое жаркое пространство позади них было насмешливым в своей притворной скромности.

— Ты рассказала мне о своих проблемах и сказала, что видеть — нелегко для тебя, — произнес он отстраненно, словно по телефону.

— О, — сказала она, вставая и разглаживая складки на юбке.

— И прошлой ночью тебе приснился нимб.

Она поправила пряди волос, выбившиеся из-под ее скульптурного каре.

— В самом деле? Я такого не помню.

— Нимб из насекомых.

— Как неприятно, — сказала она. — Это больше похоже на один из твоих снов, чем на мой.

Теперь настала ее очередь плеснуть немного уксуса.

Подобный трансу сеанс не помог, как они оба предполагали. Напротив, он воздвиг между ними колючую изгородь. Слишком многое было обнажено, слишком много дорог увидено, и все их благоприятные возможности были доступны только в потерянном времени. В течение следующих нескольких дней их встречи стали неловкими, его время и сосредоточенность стали неустойчивыми, ее разочарование и нужда заставляли ее спотыкаться. Советы, которые она получала, не могли заменить любовь, которой она так отчаянно жаждала, и его привязанность к морфию постепенно вытесняла физический мир, желания которого он редко замечал.

Он приложил все усилия, чтобы проводить ее до посадочной полосы. Они снова договорились поддерживать связь, часто писать друг другу и вскоре запланировать еще один визит. Ни один из них не поверил в это и скрепил ложь целомудренным и неловким поцелуем, в то время как пропеллеры самолета вызвали нетерпеливый порыв ветра, который трепал ее опущенную шляпу.

Он стоял в тени, прикрыв глаза рукой, думая только о своей следующей дозе, пока самолет взмывал в совершенное небо, и она крепко зажмурила веки, борясь с соленой от слез неудачей.

Глава Двадцатая

Голоса духов велели Тайк разделить их и сохранить жизнь обоим. Хотя от их священного осталось гораздо меньше, он, очевидно, обладал всей силой и душой жизни. Другой был всего лишь головой на высохшей палке — марионеткой, призрачной оболочкой человека. Поэтому она предположила, что Одинизуильямсов хотел сохранить это из жалости и какой-то неведомой преданности. Но время шло, она смотрела на них все больше и больше, и начала менять свое мнение. Постепенно, мало-помалу, она заподозрила, что это могла быть злоба. Сохранить фрагмент человека живым, чтобы он мог ежедневно осознавать свою жалкую кончину, свою никчемную привязанность к миру живых.

Одинизуильямсов был спокоен и силен в своей хижине. Каждый день его выносили к морю. Чтобы он прикоснулся к нему и подержал песок. Или на край Ворра, где он перебирал листья. У него были для этого руки и ладони, и они были выразительными и быстрыми, хотя во время его прибытия сюда он потерял несколько пальцев. Ему больше не нужны были ноги, как и рот, глаза и уши, или любая другая часть лица или головы, которая ощущала бы вкус и комментировала окружающий мир. Его удлиненная шея имела все, что нужно, раздутая и прочно прикрепленная к остальному. В основном это были задний мозг и внутренняя кора головного мозга. Вассидрус получил лобные доли, все воспоминания, глаза и части лица, которые отвечали за голос и рот. К сожалению, это был единственный орган, который не исцелился должным образом. Больше всего Тайк удивили сердце и позвоночник. Одинизуильямсов рассказал ей, как это делается, и это звучало как безумие, но пока это срабатывало. Выдолбленный бамбук и сердце антилопы гну, вшитые в демоническую половину грудной клетки. Печальное человеческое сердце жило в священном. Оно было все в шрамах и сомнениях, и время от времени его приходилось массировать через тонкие стенки кожи и фасции, которые образовывали на нем бугристую оболочку.

Во второй половине дня, которая была наполнена шумом, Вассидрус открыл глаза на нежные прикосновения и не-такие-нежные зондирования, которые он испытывал в течение последних двадцати минут или около того. Снаружи играли дети, жены смеялись и перекрикивались друг с другом на другом конце выбеленного солнцем двора, где они потрошили рыбу, стоя за отдельными столами. Воздух наполнял огромный оптимизм, блестящий в блестящем воздухе. Распростертая фигура открыла глаза, все еще ожидая увидеть свои воображаемые руки, защищающие от вторжения его сна. Но это был не сон. Это был кошмар наяву, потому что единственные руки и ладони, которые он нашел, были вовлечены в настоящий акт касания его во всех местах, и они когда-то принадлежали ему. Потому что