Разделенный - Брайан Кэтлинг

поверх спрессованных слоев твердого льда, которые ветер отполировал до черноты на каждой улице. Единственным движением в густом сером небе был дым, поднимавшийся из труб дымоходов. На улицах не было никого в здравом уме. Гектор Шуман наблюдал за происходящим из своего гнезда на четвертом этаже.

Он был неспокоен и нуждался в смене обстановки. Он уже несколько дней никуда не выходил. Парни Солли приносили ему еду и питье, в том числе и потрясающую бутылку бренди, которую, как он знал, нельзя было приобрести легально. Ну, по крайней мере, в этой части города. Слава Богу, жестокий главарь этой шайки мелких преступников, похоже, питал к нему слабость! Без помощи Солли его бы избили и отправили обратно в Германию, а то и чего похуже. Гектор никогда не встречал еврея, похожего на эту пантеру в облике человека, и в нем начала зарождаться странная отцовская привязанность. У него было все, что ему было нужно, и все же очень опасная разновидность лондонской клаустрофобии делала его раздражающе-беспокойным. Он знал, что выходить на улицу опасно и что твердые скользкие булыжники мостовой могут повредить его хрупким старым костям, но это не имело значения. Ему нужно было пройтись, подумать. Была еще только середина дня, когда солнце начало тускнеть; он разжег свой неизменный камин и нашел оправдание желанию выйти: за последние несколько дней пепел вырос в холмик. Он сгреб его в пустую корзину и поставил ее у двери, пока торопливо натягивал пальто, шарф, перчатки и шляпу.

Лестница снаружи была частично открыта для стихии; на каждой лестничной площадке была веранда с металлическим ограждением, которая стоически выдерживала пронизывающие ветры, как нос ледокола. Как только он открыл дверь, холод сморщил волоски на носу и защипал заслезившиеся глаза. Это ошибка, подумал он, осторожно пробуя первую каменную ступеньку, вцепившись в металлические перила с мужеством альпиниста, взбирающегося на Эйгер.[10] На ступеньках чудесным образом не было льда, и он стал осторожно спускаться вниз. На втором повороте он увидел тень на красной полированной ступеньке своей соседки снизу: его сторожевая собака, неукротимая миссис Фишберн. Она была там, ее дверь была приоткрыта, а нос, или ухо, или то и другое вместе прижаты к щели, ожидая его появления. Бывали времена, когда он находил ее бдительность успокаивающей. Осознание того, что она слышала каждый его шаг, давало ему неприятную, но необходимую уверенность в своей слабости, которая, как это ни парадоксально, с каждым месяцем казалась все меньше и меньше. Но сегодняшний день был не из таких. Он хотел поскорее пройти мимо, чтобы оказаться лицом к лицу с пугающей улицей, прежде чем его решимость иссякнет и уютное гнездо позовет его обратно, вверх по серым угловатым камням.

— Профессор, — прошептала она, когда он достиг ее лестничной площадки. — Профессор, иди сюда.

Он последовал ее команде и подошел к щели в двери. Ее когтистая рука в перчатке метнулась вперед, схватила его за лацкан и быстро втянула в щель. К его ужасу, на ней была ночная рубашка, которую, к счастью, дополняли поношенное мужское пальто, несколько пар толстых шерстяных носков и что-то похожее на чехол для чайника с клетчатыми ушками, натянутыми на металлические бигуди ее курчавой головы. В другой руке у нее горела сигарета.

— Быстрее, быстрее, заходи, — сказала она, закрывая за ним дверь. Она потащила его вглубь квартиры и остановилась посреди своей «гостиной».

— Послушай, — потребовала она.

Кого или что, он не был уверен. Но он принял необходимую позу внимания, чтобы успокоить старую каргу. После нескольких мгновений безмолвного напряжения он посмотрел на нее, пытаясь найти хоть какой-то намек на то, что он должен был услышать. Она заметила этот взгляд и ответила.

— У меня неприятности внизу, — прошептала она, ее злобный взгляд метнулся вниз, затем снова поднялся, чтобы найти его осознание.

Понимание английского языка Гектором значительно улучшилось. Теперь ему был доступен даже кокни, смешанный с густыми липкими слоями идиша. Но лучше всего он теперь понимал недосказанность, которая склеивала воедино всю лондонскую речь. Именно Бетти Фишберн и Солли Даймонд давали ему мастер-классы по этому тайному искусству. Вынужденные беседы с первой часто касались здоровья и болезней, поскольку она была своего рода экспертом по недомоганиям и «неприятностям», особенно женской части человечества. Так что теперь, когда ее взгляд снова метнулся вниз, он испугался раскрытия «неприятностей внизу», которые, как он знал, вот-вот начнутся.

— Да, — слабо произнес он сквозь шарф, в который отступил, как черепаха в панцирь.

— Это началось прошлой ночью и продолжается прямо сейчас, — прошептала она, все еще держа его за руку. — Иногда можно почувствовать, как это вибрирует.

Он сунул руку под шарф, зная, что последует дальше, его руку потянуло к «неприятностям». Это было невыносимо, и он почувствовал тошноту, как человек, висящий над пропастью на конце тонкого каната. К его ужасу, она опустилась на пол на четвереньки, увлекая его за собой.

— ’десь вам будет лучше слышно, — прошептала она, выдыхая сигаретный дым.

— Миссис Фишберн, пожалуйста, я не думаю, что…

— Слушай, — сказала она и приложила ухо к полу. Она отодвинула потертый ковер подальше, чтобы он тоже мог прислушаться к скрипу половиц.

Обрадованный тем, что предметом его вынужденного внимания стала не проблемная нижняя часть стареющего тела миссис Фишберн, а квартира внизу, он с некоторым удовольствием взялся за новую задачу и, после того как устроился поудобнее и навострил уши, действительно услышал доносящийся снизу звук. Комнаты на втором этаже пустовали много лет. Только злобные и неопределенные слухи ходили об их якобы пустых внутренностях. Но теперь там, внизу, что-то двигалось: что-то вроде резонирующего глухого стука, нерегулярного и непредсказуемого, как будто кто-то двигался в темноте и натыкался на предметы. Другой звук был более странным. Идентифицировать его было невозможно.

— Вот, слышишь? — прошептала она.

— Да. — Он кивнул, затем нашел описание, которое ему было так нужно. — Это похоже на хлопанье крыльев механической птицы.

— Что? — наполовину прошептала, наполовину прокричала миссис Фишберн.

Острый, добросовестный, животный ум, которым она обладала, не был склонен к разнообразным заключениям, и ей не хватало воображения, если не считать ее собственных мучительных внутренних движений. Сейчас было не время интересоваться чудесами автоматики, поэтому он упростил задачу.

— Похоже на часовой механизм, — сказал он.

Она сильнее прижала голову к полу, а затем кивнула в знак согласия, стрельнула в него глазами и ткнула его в ребра костлявым пальцем. Затем звук прекратился.

Они провели так еще минут десять, пока оба не начали стонать от боли в распростертых телах. Больше не было слышно ни