На другом берегу - Любовь Абрамова

это без надобности. Иди в школу, Гликерия. Иди. И жди, пока не позову. Теперь и днем, и ночью жди. Мне ничего больше не мешает. Не представляешь, мышка, что ты сделала для меня. Я этого не забуду. Иди, я сказал.

Глава 12. Костер.

Солнце все еще стояло в зените, хотя полдень давно миновал. Лика снова заблудилась. Волосы липли к шее, ноги в джинсах уже зажарились. Рыжий кот не взялся вести ее до школы, только недвусмысленно выпроводил из палисадника. А Назару, похоже, было все равно. Лика никак не могла уложить в голове все его слова и действия. Он явно соврал насчет четок. Соврал ли насчет своих чувств к Лике? Лика вспомнила, как шла босиком по корням и иголкам, как дрожали ноги. Она не замечала боли. Но ведь то, что она была босая, не заметил и Назар.

Лика устала. Глаза болели от яркого света, от насыщенности красок. Ягоды малины цвета фуксии оттягивали ветки, кисти смородины казались исчерна-фиолетовыми. Кустарник походил на новогоднюю елку, слишком обильно увешанную игрушками, листья были не просто зелеными, а почти изумрудными, будто на фото с кучей фильтров. Избы сделались уж совсем лубочными. Неужели Макс недавно подновлял фасад материнского дома? Зачем? Все постройки вокруг были новыми, с невыносимо белыми наличниками и ставенками. Птички пели с самоотдачей, доходящей до фанатизма. Все это было слишком.

Лика завернула за очередной куст, страдавший от внезапного припадка плодородия, и оказалась у дома Марьяны. Марьяна была все там же, на крыльце. Так и сидела с пяльцами, будто Лика разговаривала с ней минут пять назад. Лике вдруг ужасно захотелось рассказать Марьяне все: про четки, про алчность в глазах Назара, про его нетерпеливое торжество, про его признания, а главное, про то, как он стянул с Лики купальник. И про то, как сильно Лику задело брошенное им слово “мышка”. Лика зашла в открытую калитку.

В прошлый раз Марьяна шила аккуратно и легко. Рыбки будто сами выплывали из-под ее руки. Сейчас она торопилась. Стежки выходили неровные, Марьяна возвращалась, распускала, то и дело втыкала иглу себе в палец. Марьянин наперсток валялся на нижней ступеньке, и она не собиралась его поднимать. Лика посмотрела на полотно: Марьяна вышивала колокольню на другом берегу. На рисунок упала бордовая капля. Марьяна не заметила, но из подушечки указательного пальца сочилась кровь. Лика охнула.

Марьяна была совсем не такой, как при их с Ликой прошлой встрече. Распущенные волосы вместо тугого узла, нечесаные, точно Марьяна только что встала с кровати. Ворот платья расстегнут, и в нем не было видно веревки с деревянной щучкой. Но рыбка была все еще здесь: лежала на земле у калитки. Лика не представляла, как Марьяна умудрилась загнать в дерево вышивальные иглы. Лика наклонилась и аккуратно выудила амулет из травы. Метка Привратника не пугала, наоборот, вызывала сочувствие. Лика заметила, что все мелкие детали прорезаны с величайшей тщательностью. И глаза щуки показались Лике грустными.

– Не тронь, – резко сказала Марьяна, и Лика отпустила веревку. – Тебе чего здесь?

– Вы в порядке? – спросила Лика, хотя очевидно, что Марьяна была вовсе не в порядке.

– Уходи отсюда. Тебе нельзя здесь.

– Почему?

Выражение лица Марьяны сделалось жалобным, и сейчас она сильно напомнила Лике Майю. Вдруг Марьяна заулыбалась. Лика невольно отшатнулась: вид у Марьяны был совершенно одержимый.

– Мне нужно закончить работу, а тебе – идти в школу. Иди. Иди.

Лика развернулась и побежала. Не очень понимая, куда. Безумный взгляд Марьяны и ее исколотые пальцы, нашпигованная иглами щучка. Лика не могла понять, что происходит. Если Назар сумел избавиться от Привратника, а Марьяна – от амулета Антонины Николаевны, то почему Марьяна вела себя так?

Очередная тропка привела Лику не к школе, а к площадке у въезда в деревню. Там стоял желтый автобус. Ученики Колесникова грузили в него чемоданы, а чудиновские ребята помогали. Колесников тоже был на месте, командовал.

– Так, на заднее сиденье, да. А, Лика, привет.

– Виктор Николаевич, что происходит?

– А ты не видишь? Уезжаем.

Лика нахмурилась. Колесников всегда называл “на вы” даже пятиклашек. “Ты” оставалось только для самых близких друзей.

– Почему? Завтра же спектакль! Мы так долго готовились.

– Ну, положим, ты не готовилась, а шлялась неизвестно где. Не суть. Мы итак сильно задержались. До Успения надо вернуться в Москву.

– До Успения?

Колесников никогда прежде не измерял время по церковным праздникам.

К ним подошла Лебедь, ее было почти не видно за картонными рыцарскими щитами, на которых Майя нарисовала гербы, придуманные школьниками для своих команд.

– Куда это, Виктор Николаевич?

– Кристин, ну куда? Выбрось, да и дело с концом. Мне что, домой это тащить?

– Окей, – ответила Лебедь, отдала щиты Сане и махнула рукой в сторону гаражей.

Колесников никогда бы не выкинул такой памятный реквизит. Он обязательно притащил бы щиты в школу: хранил в кладовке своего кабинета, отгонял от них уборщицу, устраивал на факультативе реконструкции и игры с этими щитами, всем бы рассказывал истории возникновения гербов.

– Виктор Николаевич, – Ликин тон стал практически умоляющим, – но вы же не отмените спектакль? Вы пригласили на него и ребят из Поречья…

– Лика, перестань. Ну это же просто игра. Никто не тратил на это деньги, не продавал билеты. Успокойся уже.

Лика сглотнула. И попробовала несколько раз больно ущипнуть себя за кожу повыше локтя. Туман не рассеялся: Колесников продолжал указывать ребятам, куда ставить вещи. Из автобуса вылез Стрешнев. Он спокойно наступал на травмированную ногу, но выглядела она не очень: вокруг лодыжки был сильный отек.

– Кристина, у меня тут кое-что твое, – Стрешнев достал из сумки дневник.

– Спасибо, – Лебедь спокойно взяла блокнот, не обратила внимание на отсутствие замочка, будто ей было наплевать, ознакомился ли Стрешнев с содержанием.

– Погоди, ты что, копался в моей тумбочке? Дневник же был там! – осенило Лику.

– Ты брала мой дневник? Зачем? – равнодушно спросила Лебедь. – А, впрочем, неважно.

Она пожала плечами, перекинула на спину косу и стала рассаживать детей в автобус. Стрешнев снова полез в сумку, извлек оттуда сирень Назара.

– А это – тебе. Ты должна носить это. Это же подарок, – строго сказал Стрешнев и сунул Лике в руки веточку. Он смотрел на Лику до тех пор, пока та не вставила сирень в волосы. Только тогда Стрешнев удовлетворенно кивнул. Лике захотелось взять его за ворот майки и тряхнуть пару раз.

– Что, никаких шуток не будет?

– Не вижу ничего смешного, Лика, – Стрешнев поднял вверх палец и покачал головой. В