На другом берегу - Любовь Абрамова

Дом остался почти таким, как запомнила Лика. Белые наличники, тюль на окошках. Но не было уже никакой вросшей в землю тачки да покосившегося сарайчика. Трава оказалась некошеная, но будто речная – примятая водой, выглаженная течением. И не зеленая, а ржавая.

– Ступайте осторожно, – велела Тоня, – держитесь за руки. Дом есть, но его и нет.

Макс протянул Лике ладонь. Она была широкой и мозолистой, но в царившем безумии казалась надежной опорой. Они обошли дом, и Лика узнала крыльцо – точь-в-точь с фотографии в папке Профессора.

– Зайди первая, а то твоя подружка при виде меня, чего доброго, еще больше перепугается, – сказала Тоня и встала поодаль.

– Она что, внутри? – испугалась Лика. Тоня не ответила и принялась накручивать на палец кончик косички. Лика помедлила. Она уже поверила Назару, теперь так же легко слушалась указаний Тони. Что если Привратник все-таки существовал? И сейчас ждал их в доме? Ведь кто-то же топил людей… А Лика послушно тащила и себя, и Макса в ловушку? Может, и Макс был с ними всеми заодно? Мама всегда говорила, что нужно верить своим чувствам. Вот Лика и доверяла: тому, что испытывала к Назару.

Лика шагнула ближе к крыльцу и услышала за дверью всхлипы. Мысли тут же переключились на Ксеню, Лика рванулась к двери. Больно ударилась обо что-то ногой, едва не полетела носом вперед, но Макс умудрился удержать ее и не дать упасть. На голени остался след – мощная ссадина, под которой фиолетовыми точками начинал наливаться синяк. Было больно, но Лика попробовала поднять ногу повыше и сделать шаг. Дверь, только что плотно закрытая, теперь висела на одной петле. И Лика протиснулась внутрь, Макс – за ней.

В сенях стоял большой сундук, на котором спал ребенок. Лика охнула, Макс проследил за направлением ее взгляда.

– Ты чего?

Правильно, у Макса на шее висела рыбка Иваныча.

– Ты что сейчас видишь? – спросила Лика.

– Заброшенный дом. И кажется, что вот-вот балки рухнут. Ксеня явно в комнате. Слышишь: ревет?

Но Лика не слышала. Она слышала, как за стенкой пели “Отче наш”.

– Веди, видишь: я ничего не соображаю.

С таким рациональным Максом было проще. Он явно смягчился по отношению к Лике после выяснений про Привратника и Ликиных слез. Макса не пугали детские голоса, старательно выводившие “Да будет воля твоя, яко на небеси и на земли”, он их не замечал. Шел аккуратно, не дал Лике снова врезаться во что-то невидимое, поддержал ее под локоть, словно она сама не могла идти. Спокойно переступил порог комнаты. Его плечо, а потом и голова исчезли за закрытой дверью. Будто видением был он сам. А что, если и был? Лика зажмурилась, чтоб не смотреть, как дрожащая деревянная поверхность приближается к лицу и как в ней растворяются руки.

Лика услышала не молитву, а заунывную колыбельную, открыла глаза. В комнате сидела женщина, на ней было длинное платье, фартук и платок, она качала младенца в подвесной люльке. Лика видела и печь, и лавки вдоль стен, иконы в углу под потолком. Мерцающий огонек лампадки. Строгие взгляды святых, за которыми Лике мерещились буквы. “П, та… Ро, ии”. А Макс только морщился. Будто у него снова разболелась голова.

– Ксюх, это мы, все хорошо, иди сюда, – ласково сказал Макс.

Лика поняла, что Ксеня, правда, здесь. Женщина на секунду замерла, у Лики заложило уши. Она была уверена: сейчас женщина обернется к Максу и приложит палец к губам, мол, тише, не буди ребеночка! Но люлька была пуста, на ее месте оказался опрокинутый стеллаж. Женщина, мебель в доме плыли перед глазами, как отражения в воде. Реальность расходилась кругами, будто в озеро бросили камень. И в центре круга сидела Ксеня. Заплаканная, с разбитыми коленками, она зажимала уши руками и мотала головой. Единственное, что не кружилось и не шаталось, – крепкая рука Макса. Он потащил Лику вперед. Сквозь спину женщины начали проступать очертания разбитых окон, но белый кружевной тюль был неподвижен, словно сквозь него в пустой оконный проем не заглядывал борщевичный зонтик. А женщина все продолжала петь: “Баю-баю, зыбаю, дед пошел за рыбою, бабушка уху варить, малых деточек кормить”.

Макс додумался сам, без Ликиного совета, – снял с себя деревянную щучку и попытался нацепить на Лику.

– Не на меня. Ксене, – пробормотала Лика, затыкая уши, но колыбельная звучала у нее в голове.

– Молодец, – похвалила Тоня, когда Макс вывел едва передвигавших ноги Лику с Ксеней из дома.

На улице все еще стоял полдень.

– Что это было там, в доме? Лик, ты не поверишь, я такое видела…

– Я поверю.

За порогом стало гораздо легче, но захотелось как можно скорее уйти. Желательно убежать.

– Там люди, все время бегают дети, они разговаривают, едят, молятся, а все выглядит, как в музее, но по-настоящему, понимаешь?

– Это воспоминания, – подала голос Тоня, и Ксеня, кажется, впервые ее увидела.

– Чьи? Назара? – спросила Лика.

– Его. Только он сам уже плохо помнит, столько лет прошло. На моей-то памяти дом был двухэтажный, и никакой не зеленый, никто не красил так. Уже потом выкрасили, когда почту сделали. Я думаю: у него в голове все давно в густую кашу замешалось. И родительский дом, и город с Привратником. Чего уж там. Идем скорее, отведу вас кой-куда. Поди, солнце уже надоело?

Ксеня проводила Тоню диким взглядом, но с места не сдвинулась. Лика обняла Ксеню за талию и тихонько повела за собой.

– Лик, ты можешь объяснить, что тут творится, пожалуйста? – голос у Ксени дрожал, а Лика понимала, что сама с трудом осознает происходящее.

– Расскажи сначала, что с тобой было. Ты же уехала со Стрешневым?

Ксеня оступилась на ровном месте и зажала рот рукой, будто ее затошнило, помотала головой и только потом ответила:

– Это был не Андрей. Не знаю, кто, но точно не он.

– Как ты это поняла?

– Он так ласково со мной разговаривал, – Ксеня шмыгнула носом, – вообще без стеба, прикинь? В какой-то момент мне стало жутко. Я почти доехала до Поречья и только тогда вспомнила, что оставила вас с Максом посреди поля. Решила вернуться обратно. Отвлеклась на дорогу, поворачиваюсь к Андрею, а его тупо нет в машине. Прикинь? Просто, на хрен, нет. Тогда я уже испугалась за тебя.

Лика погладила Ксеню по спине.

– Я тоже за тебя испугалась. А как ты в доме-то оказалась?

Ксеня