Дом Фрэнка - Кей Синклер

Оливия останавливается и складывает руки на груди, привалившись спиной к ближайшему дереву.

– Я хочу тебя кое о чем спросить. И очень прошу – ответь мне честно. – Она смотрит мне прямо в глаза: – Что творится с Фрэнком?

– Ничего.

– Кончай свистеть, Сэйка.

– Да нормально все, чего ты? Да… нормально.

– Ты говорила, что ваша с Игнацием работа не опасна.

Вот тут кривить душой ни к чему:

– Абсолютно. Целиком и полностью.

Оли закусывает губу и пару мгновений раздумчиво молчит, комкая в руке карту.

– А что за задачку Фрэнк поручил вам с Игнацием? Это ведь просто какие-то чары для дома? Тогда к чему такая секретность?

– Я дала Фрэнку слово, что подробности нашего уговора останутся между нами. И в последний раз повторяю: все в порядке. Фрэнку ничего не угрожает.

– А тебе?

– Что, прости? – я моргаю.

– Тебе ничего не угрожает? – ровным голосом повторяет Оли. – Ты изо всех сил стараешься помочь Ясеневым садам, а сама превращаешься в развалину, – она указывает на мою руку, обернутую листом. – Что с тобой будет дальше, Сэйка?

– Ой, да все в порядке, – я улыбаюсь.

– Фил умер, а тебе вроде как все равно.

– Фил был духом. Так что вполне естественно, что в конечном итоге он ушел за грань.

– Он умер, – поправляет меня Оли. – Ты сказала, что он явился тебе во сне и умер. У тебя на глазах. И это, как бы… ты уверена, что с тобой все в порядке?

Честно говоря, я, кажется, вовсе об этом не задумывалась. А ведь видела, как Фил умер второй раз. Но, похоже, я так сосредоточилась на Фрэнке и его трудностях, что даже не подумала, как это повлияло на меня саму. А я ведь не могу нормально спать. Потому что боюсь засыпать – боюсь, что мне снова привидится что-нибудь эдакое.

– Если честно, я очень устала, Оливия.

Та понятливо подставляет метлу:

– Запрыгивай. Раз такое дело, будем отдыхать.

* * *

Мы летим – руки Оли придерживают меня за талию, а я закрываю глаза, чувствуя, как лицо омывает ветер. Спустя несколько мгновений мы приземляемся в тенистой роще. Где-то журчит вода, зовет к себе. А через пару шагов нас встречает лесная речушка, на ее берегу высокая плакучая ива, роняя длинные листья в сверкающую воду, покачивается на ветру.

– Ах, так вот где ты пропадаешь по нескольку часов!

– Про это место никто не знает, – смеется Оли, – ну, кроме разве что Иветты. Но ты все равно никому не говори. – Она подходит к иве и пристраивает среди корней метлу и сумку. – Пойду-ка я окунусь.

– Окунешься?

– Ну, поплещусь немного, – Оли тянется стащить через голову рубашку. Я отворачиваюсь, и она снова смеется:

– Ой, да брось ты! Давай лучше вместе искупаемся.

– Я не купалась вот так с тех пор, как была девчонкой.

– Ты и сейчас девчонка. Ну, по крайней мере, вот здесь, – и Оли тычет себя в грудную клетку, – ты до сих пор девчонка. В сердце, в смысле.

Я прекрасно ее понимаю и опять принимаюсь рассматривать татуировки, успеваю прочитать имя Хенли еще раз, а затем Оли продолжает раздеваться.

Она стаскивает штаны, и становится ясно, что на руках и груди татуировки не заканчиваются – они тянутся все ниже, как хаотически нагроможденные картины, по животу, по ногам, до самых ступней.

Заметив, что я засмотрелась, Оливия улыбается:

– Что, нравится моя картинная галерея?

Я хмурюсь. Как думаешь, Фи, она опять подначивает меня? Ну, чтобы я тоже набила себе татуировку? На своей-то дряблой покрытой пятнами коже. Мне казалось, дразнилкам пора бы закончиться, когда Оли услышала про проклятие.

– Шучу, – усмехается Оли. – Ладно, если хочешь, можешь отдохнуть здесь. Мне самой под ивой всегда отлично спится. – Она поглаживает узкие листья, а затем разбегается по крутому бережку, спрыгивает с ликующим воплем и ныряет в воду, подняв тучу брызг.

Она невозможная, Фи. Вот просто совершенно невозможная. И какая-то родная, поэтому я не могу просто так взять ее метлу и улететь домой.

– Ледяная водичка просто прекрасна, Сэйка! – доносится до меня голос Оли.

– Мне и тут хорошо, спасибо! – Я ложусь на спину и смотрю на солнце сквозь листву. В небе пролетает стая птиц, обрисовывает круг и улетает куда-то вдаль.

Веки наливаются тяжестью. Ветерок ласкает кожу. Тень от дерева падает на глаза. Не удержавшись, я зеваю и решаю все-таки прикрыть веки – всего на одну минуточку.

* * *

В кои-то веки я сплю без всяких сновидений. Тихо и спокойно. После двух дней работы на износ мое тело буквально растекается по земле. И высохший лист ясеня, обернутый вокруг руки, рассыпается в прах, как… ну, высохший лист. Я разминаю руку – та гнется в разы лучше. Но я понимаю, что это лишь временное улучшение. А дальше все будет только хуже и хуже, пока от меня вовсе ничего не останется.

Я принимаю сидячее положение. Оли не вернулась. И ее черные одежды так и валяются на земле.

От речушки доносится тихий плеск, и я неторопливо подхожу ближе – с края обрыва мне прекрасно видно, как дикарка покачивается на волнах. Ее глаза закрыты, а черные волосы клубятся вокруг головы, словно грозовая туча.

Я усаживаюсь, свешивая ноги с берега.

– Хорошо тебе там, как я погляжу!

Оли приоткрывает один глаз, закрываясь рукой от яркого солнца.

– О, принцесса пробудилась ото сна!

Вода и впрямь выглядит прохладной. После сна моя спина противно потная.

– Можно тебя кое о чем спросить?

– Конечно, – Оли снова закрывает глаза и складывает руки на животе.

– Ты собираешься добывать древесину, как просил Фрэнк, или нет?

Некоторое время Оливия молчит, покачиваясь на воде, как лист.

– Не-а. На фиг Фрэнка. Никогда бы не подумала, что доживу до того дня, когда начну сомневаться в правильности его суждений. А почему ты спрашиваешь?

– Не знаю. Когда я только приехала, мне показалось, что ты всегда беспрекословно выполняешь его указания.

– В какой-то момент, полагаю, и впрямь исполняла их, не задумываясь. Я обязана ему жизнью, – отвечает она, медленно поворачиваясь вслед за течением. – Если бы не он, меня бы здесь сейчас не было.

– Ясно, – я опускаю глаза на свои руки, лишенные перчаток. Состарившаяся кожа на ярком солнце практически не отличается от дубленой. – Подозреваю, что и все остальные обитатели Ясеневых садов чувствуют то же самое. Вы все и мне помогли тоже.

– Даже я? – Оли с усмешкой приоткрывает глаза.

– И ты. Я рассказала тебе о себе самую отвратительную правду,