Душевное мошенничество - Эндрю Гивлер

"В сказках также говорится, что вы - хитрый народ, обычно имеющий более одного мотива". Робин не ответил на это ничем, кроме улыбки. "Значит, Шекспир говорил правду о фейри?" спросил я, радуясь, что у меня есть незаконченный диплом по литературе, на который можно опереться. "У вас есть королева? Ее зовут Мэб или Титания?"

"Ты действительно задаешь мне вопрос, зная, что я один из сидхе?" Он бросил на меня удивленный косой взгляд, когда менял полосу движения, чтобы обогнать кого-то слева.

"Любопытство убило кошку, я полагаю". Я вздохнул, желая оставить эту тему. Долгое время мы ехали молча. Теперь, когда я знал, что мой адвокат был даже хитрее обычного юриста, я не горел желанием вступать с ним в разговор. Вдруг я опять заложу свою душу. Я напряг слух, прислушиваясь к негромкой музыке, чтобы отвлечься от неловкой тишины. Бонусом было и то, что это отвлекало меня от мучительной работы, которую мы продолжали вести на практике.

"А, может, заключим сделку?" сказал Робин после того, как закончилась поп-баллада.

Я бросил на него косой взгляд. Должно быть, недоверие отразилось на моем лице, потому что он снова рассмеялся. "Ничего зловещего, мой дорогой смертный, уверяю тебя. Вопрос за вопрос - вот что я предлагаю. Я расскажу тебе о моем сеньоре, если ты расскажешь мне, как дошел до того, что потерял свою душу в Аду".

Я на секунду задумался, словно ювелир, изучающий огранку бриллианта со всех сторон, пытаясь уловить изъян в том, как он отражает свет.

Ничего явно опасного в нем не было, но от этого не становилось легче. К тому же, мне было очень любопытно.

"Хорошо, сэр Робин", - сказал я ему после минутного раздумья. "Я согласен на ваши условия: вопрос за вопрос. Но вы должны отвечать первым".

"Боюсь, я вынужден настаивать на том, чтобы ты отвечал первым", - ответил он. "В конце концов, вы, смертные, гораздо более склонны не выполнять условия сделки. Обмани меня один раз - и мне стыдно; обмани меня четыреста семьдесят девять раз - и я больше не отвечаю за свои поступки".

Во многих историях говорилось, что фейри не умеют лгать; другие, по крайней мере, подтверждали, что они не могут нарушить свои сделки. Но, конечно, он знал, что я знаю эти истории. Это не означало, что они были правдой. Как бы то ни было, я уже продвинулся на дюйм. С таким же успехом я мог пройти и милю. Но меня это не радовало.

"Ладно, Голди", - проворчал я. "Что именно ты хочешь узнать?"

"Расскажи мне историю о том, как такой, как ты, стал должником Тьмы". Это было похоже на очень причудливый способ сказать "продал душу Сатане", но я не стал жаловаться на выбор слов. Я рассказал ему историю о Демоне Дэне и его акте душевного мошенничества, совершенном в пустом кинотеатре. Но дальше этого не пошел. Он спросил только "как". Ему не нужны были подробности "почему". Не то чтобы я сам знал все ответы на этот вопрос. Но немного гордился собой за то, что не переусердствовал. Может быть, я все-таки создан для общения с ними?

После окончания моего рассказа Робин замолчал. Его жизнерадостное лицо было задумчиво нахмурено. Несколько мгновений мы даже ехали как обычные смертные, соблюдая скоростной режим и придерживаясь одной полосы движения. Для парня, которому, казалось, всегда есть что сказать, он был очень тихим.

"Глориана", - сказал он наконец. "Мою сеньору зовут Глориана. Она - королева всех фейри. Узнав о моем долге перед тобой, она приказала оказать тебе посильную помощь и сообщить, что, когда у тебя будет время, она желает встретиться с человеком, которого так обокрали".

"Какой у нее интерес ко мне?" удивленно спросил я, слишком застигнутый врасплох, чтобы побеспокоиться о том, что задаю еще один вопрос, но Робин, похоже, был не в настроении отчитывать меня за то, что я задаю вопросы. Его маниакальной жизнерадостности нигде не было видно.

"Ты что, не знаешь?" - удивленно спросил он. "Единственным результатом твоей истории будет война".

"Что значит "будет война"?

"Наверное, я должен сказать, что это будет Война. Война, которая неизбежна. Как мировые войны для вас, смертных, я полагаю. Одна из сторон наконец-то переступила черту, которую другие не смогут игнорировать".

"Представь на мгновение, - сказал я, потирая лицо рукой, - что ты разговариваешь с идиотом, который понятия не имеет, о чем ты говоришь. И попробуй объяснить это еще раз, используя более конкретные местоимения и слова поменьше".

"Ты встречал нефилимов, сталкивался с демонами, и знаешь, что я один из фейри. Теперь замени это на свои собственные нации: американцы, русские и кто угодно еще. Все то же самое. И так же, как у ваших народов, у наших народов тоже есть правила".

"То есть ты хочешь сказать, что Ад нарушил ваш эквивалент Женевской конвенции?" спросил я, уловив метафору. "Похитив мою душу, они переступили какую-то черту?"

"Ах! Да, это соответствует моей аналогии, спасибо".

"Но если бы я добровольно отдал им свою душу, это не нарушило бы правил?"

"Верно, именно в этом и заключается суть вопроса".

"Почему им вообще должно быть позволено завладеть моей душой?" раздраженно спросил я. "Это моя душа. Я не хочу, чтобы кто-нибудь прикасался к ней своими грязными руками".

"Но это же выражение твоей свободной воли". Робин слегка улыбнулся при этих словах. Это была недобрая улыбка, а скорее маленькая и извращенная, больная ревностью. "Если ты не хочешь отдавать свою душу, то можешь выбрать не делать этого".

"Значит, преступление заключается в нарушении моей свободы воли", - размышлял я. Это начинало обретать смысл. В некотором смысле именно так люди определяли многие преступления - это навязывание своей воли другому, чтобы заставить отдать свой кошелек. Дэн забрал мою душу, но я не соглашался. Может быть, мне следовало назвать это душевным ограблением, а не мошенничеством.

"Да, нарушение свободы воли смертного - серьезное преступление", - пояснил мне Робин.

"А почему вас это волнует? К чему вся эта суета с претензиями на человеческую душу, и зачем вообще уважать нашу свободную волю?"

"Вряд ли на эту пару вопросов легко ответить. На эту тему написано множество книг".

"А я думал, что вы, ребята, не умеете создавать произведения искусства", - упрекнул я его.

"О, поверь мне, они далеки от искусства", - сказал он, с отвращением