Разделенный - Брайан Кэтлинг

видел своего отражения. В голове он хранил свою юность и достижения, как свой образ. Его маска, даже поврежденная, была красивым лицом. Сияющий лик торжествующего героя Ворра был прибит гвоздями к его черепу. Но не на это смотрела приземистая банда людоедов. Его волосы отросли и спутались, лихорадка и грязь превратили их в дреды с зазубренными концами и неровными пучками. Что-то в жидкости Сета сделало его смуглым. Пигмент его кожи изменился, лицо стало темно-фиолетовым. Единственный глаз казался обгорелым из-за рубцовой ткани, которая теперь была угольно-черной. Он только что отхлебнул еще из твердого горла, и на его влажных губах остался отпечаток — белое пятно, которое подчеркивало его рот, словно устрашающая насмешка насмешника, чернолицого менестреля из ада. Когда он кричал на них, густая белая слюна вылетала из его рта, словно на тягучие искры. Желтые существа отпрянули назад, они не знали, что это такое. Они видели и ели всевозможных длинношерстных свиней, но никогда не видели ничего подобного.

— Приходите, уродливые долбоебы, покончим с этим здесь, — выплюнул Измаил и рассмеялся.

Они отступили еще дальше.

— Вы не можете убежать, вы должны мне, вы должны мне мою смерть. — И с криком бессильной ярости он швырнул камень. Скорость камня была поразительной, и он попал в ближайшего из отступающей орды, заставив того с визгом упасть на землю. Измаил опустил голову Сета и бросился на своего эмиссара, топча его по спине, пока визг не перешел в стоны болезненного дыхания. Он пнул его и поспешно увернулся от острых, как крючья, зубов разъяренной пасти. Он пнул его еще раз, носком ботинка удерживая чудовище на месте, пока не поднял камень и не развернул существо, чтобы нанести ему еще три удара прямо над глазом. Оно лежало, обмякшее и сморщенное. Измаил схватил его за влажную ногу и потащил обратно к плетеной дыре в центре поляны. Он намеревался срезать лианы деревянным мечом существа и сплести крепкую веревку, чтобы связать людоеду руки за спиной и сковать ноги. Он собирался сделать все это и даже больше, но у него свело живот, и последние крупицы энергии покинули его. Он начал терять сознание, ноги подкосились — и он больно упал на колени, а затем плюхнулся боком на истертые следы возле своего убежища, зная, что если он не проснется первым, то придет в себя только тогда, когда его проснувшийся, покрытый синяками товарищ начнет его есть.

Когда он, наконец, очнулся, на него смотрел глаз поверженного ужаса. У Измаила было острое ощущение, что веко его глаза никогда не закрывалось. Закрылось что-то внутри его. Заслонка между хрусталиком и мозгом. Ужас проснулся и сидел в луже собственной вонючей мочи. Они оба были измучены: один — от голода, другой — от ран. Невозможно было понять, что происходило за их неподвижными лицами и телами. Только стержень наблюдения, соединявший их глаза, придавал им какой-то смысл. Это стало препятствием для чего угодно, кроме общения, хотя циклоп мечтал или рассматривал возможность найти способ поговорить с этими отвратительными существами. Возможно, он предполагал, может быть способ присоединиться к ним, подчинить их с помощью интеллекта и питать их теплом своей чувствительности. Показать им, как жить ближе к более цивилизованным животным. Возможно, даже ускорить их эволюцию и с триумфом вернуть в мир людей.

Измаил разогнул затекшую ногу, и ужас скривил лицо, чтобы сохранить их глаза на одном уровне. Именно в этот момент Измаил перешел все известные границы. Где-то в глубине его голодного разума бродили фантазии об отвращении к каннибализму, или, точнее, к пожиранию человекоподобных двуногих, когда отвращение кувырнулось, перевернулось и приземлилось на землю решением всех его проблем. Отвращение и желание выжить боролись во взгляде циклопа. На мгновение им обоим, возможно, пришла в голову одна и та же мысль. Затем Измаил изменил ее, воспользовавшись своим превосходным умом. Это животное чем-то хуже свиньи в хлеву? Оно священное, потому что стоит на двух ногах, а не на четырех? Его вонь и грязь еще хуже, чем мои?

Позже, когда солнце скрылось, насаженное на другую сторону леса, Измаил сидел перед потрескивающим занятым костром, его желудок расправился, а мысли рассеялись, вокруг него были разложены кости и жир, а на зубах ощущался сладкий привкус, и выносливость согревала кровь. Сегодня ночью он будет спать в плетеной пустоте и смотреть, как отблески костра отбрасывают тени и согревают его клетку. Завтра он отправится глубже.

Глава Тридцать Пятая

Сирена неожиданно написала Марэ, и это привело его в восторг. В то время восторг был редкостью, и его ежедневные послабления морфию увеличивались. Она предложила, чтобы они встретились снова: она могла бы приехать навестить его или прислать за ним самолет. Он был бы рад снова увидеть ее и окунуться в ее энергию и грацию, но наркотик не позволял ему этого сделать. Мысль о таком путешествии теперь казалась ему ужасной. Он также не хотел, чтобы она видела, во что он превратился. У него все еще было достаточно достоинства, чтобы предотвратить это. Лучше сохранить все как есть, пусть это останется ярким воспоминанием у них обоих.

Несколькими неделями ранее, когда закончились его ограниченные запасы морфия, он упал. К счастью, в пределах своего скромного дома. Но он уронил две полки со своей коллекцией произведений искусства, которые упали на пол, когда он попытался ухватиться за что-нибудь устойчивое. Когда он в конце концов нашел в себе силы навести порядок, то обнаружил, что случайно сломал глиняную корону из Имущественных войн. Большой кусок глины откололся, обнажив блестящую внутреннюю поверхность. При дальнейшем рассмотрении оказалось, что это устройство, точный механизм. Поэтому он продолжил вскрывать внешнюю оболочку, чтобы выяснить, какова его истинная природа. На полпути он обнаружил, что предмет очень похож на ореол насекомых Сирены. Это стало бы отличным подарком для нее и решило бы проблему с назначением встречи. Неделю спустя он закончил работу.

И он был доволен своим письмом к ней и своим блестящим подарком в виде ореола насекомых. Он отложил бумагу и поднес к глазам механический медный круг. Его реставрация и ремонт были единственной умелой ручной работой, за которую он брался в течение многих лет. Что-то в том, как его руки снимали оболочку и очищали поверхность, было знакомо ему еще со студенческих времен. Откровение прозекторской. Он выковырял и смыл налипшую грязь, чтобы показать инструмент, спрятанный под ней. Он вычистил и починил часовой механизм и зеркала, так что теперь все казалось идеальным.

Он внимательно вгляделся в