Разделенный - Брайан Кэтлинг

стеклянные линзы и моторы, управляющие ими, и впервые увидел нацарапанную надпись на внутренней стороне заводной головки. Это были не клейма лондонского производителя, которые он видел раньше, а примитивные, но элегантные шифры, нанесенные на них. Это были знаки-обереги, надписи-талисманы, написанные его последними владельцами за тысячи миль от Европы, заявления о предназначении, о котором оригинальный инструмент никогда не знал. Он небрежно надел его пару раз, позволяя зеркалам слегка покачаться, дневному свету поиграть пятнами. Это производило легкое оптическое успокоение, которое ему понравилось, и он посчитал прибор дорогой забавной игрушкой.

Он отошел от стола, решив увеличить дозу, чтобы посмотреть, повысит ли это его ясность сознания, уменьшив его постоянное беспокойство.

Когда он вернулся, то поднял предмет, который, казалось, потерял часть своего веса. Он вынес его на улицу, под африканское солнце, включил все его моторы и снова надел на голову, щелчком оживив вращение света.

Не было никакой защиты. Не было никакой подготовки. Не было понимания того, что вклинилось в его зрение, управляя им. Теплый воздух все еще пах плодородием и обещанием. Солнце на его коже все еще излучало оптимизм в преддверии нового дня. Но оба не предназначались для Homo sapiens. Предполагаемый расцвет царства животных миновал. Все изобретения, идеи, конструкции и измерения человека были остановлены и проигнорированы. Глаза Марэ задрожали, когда шестеренки завертелись; он пошатнулся и опустился на колени. Видение за видением разворачивались перед ним в виде огромных взрывов и волн постоянного дыма или пыли, от которых воняло обожженными костями. Он видел, как мор и ненависть совокуплялись с гениальностью и богатством. Он видел, как рушатся правительства и империи. Бессмысленный конфликт вырвался на свободу, не поддаваясь никакому сдерживанию. Он наблюдал и видел, как годы паники и высокомерия создали болезни и машины. Он видел, как все племена и царства человечества сдались и были уничтожены. Он видел, как люди пытались сжечь весь мир заживо и потерпели неудачу. После того как дым и шум рассеялись, а продолжительные дожди смыли пепел, он увидел, как животные и растения вернулись, закрепились и вплели себя во все дворцы и библиотеки и поглотили все свидетельства высокомерия человеческой веры, которая в конце концов взяла свою дань. Весь вымысел, который Homo sapiens рассказывал своему виду, исчез. Все представления о времени и пространстве, все уравнения и микроскопические подробности о жизни животных были съедены самими животными. Лишайники и грибы заполонили и вымостили почву для человеческих размышлений, философия была запятнана и уничтожена червями. Измерения были съедены муравьями, и все электрические схемы были утоплены.

Исчерпавшая себя цель была выброшена, но прежде, чем медный часовой механизм разрядился, он увидел, как это произошло, и что у него уже был такой разговор раньше. Леса изменили воздух. На протяжении веков тот менял свой состав, но не за счет уменьшения содержания кислорода, как однажды сказал Марэ, а за счет его увеличения и добавления в него других, более опасных газов. Деревья не морили человека голодом и не душили его, они увеличивали его. Принудительно насыщая человеческий мозг. Заставляя два самых мощных влечения в нем уничтожить себя и всякую надежду на искупление. Изобретательность и территориальность стерли Homo sapiens с лица земли с помощью орудий их собственного изготовления. Проведя в полубессознательном оцепенении несколько часов или дней, Марэ, наконец, с трудом поднялся на ноги и вернулся к столу, где лежало его письмо к Сирене, свернувшееся в лучах солнечного света. Он стащил с головы корону и дал ей упасть под стол. Затем он покинул свой дом и совершил свое последнее путешествие на отдаленную ферму, название которой на языке зулу означало «конец дела».

Глава Тридцать Шестая

Гектор с ужасом обнаружил, что проспал целый день, а то и больше. После встречи в соборе Святого Павла, о которой он почти ничего не помнил, и бега домой, о котором он помнил все, он просто заснул. Только настойчивый стук и зов Солли вырвали его из долгого сна о долгом беге. Он, пошатываясь, подошел к двери, потирая заросший щетиной подбородок и затуманенные глаза. Он отодвинул засовы и отвернулся от двери, сказав: «Входи, Солли, входи».

Он услышал, как они вошли и закрыли за собой дверь, а сам, шаркая, направился к раковине и чайнику. Затем он услышал, как они замерли и молча стоят у двери, уставившись на него.

Он обернулся.

— Что, что такое? — Представление о какой-то благоприятной или тревожной новости придавило их к полу, пригвоздило к месту тяжестью ее раскрытия. — Что?

Солли был с юношей по имени Джерри, который поднял руку, указывая на Гектора. Их глаза были широко раскрыты, а рты растянуты в идиотских ухмылках.

— Твои волосы, проф, твои волосы… — сказал Джерри.

Гектор вспомнил ветер и воображаемую гриву, незнакомца из осколка зеркала. Он недоверчиво поднес руку к голове и коснулся массы, которая росла там.

— Вы видите это?

В ответ на этот тонкий, пронзительный вопрос мужчины дружно закивали. Гектор бросился к зеркалу, снял его с гвоздя и поднес к окну, где стал двигать им из стороны в сторону, направляя неровный блеск осколка и свое изумленное отражение туда-сюда. Заставляя ускользающий кинжал отражения подпрыгивать и метаться по стенам и потолку комнаты. На мгновение это отвлекло Джерри от восприятия комической сцены.

— Я подумал, что это сон. Всего лишь сон, — пробормотал Гектор.

Выйдя из теней и оказавшись в ярком свете, льющемся из окна, Солли и Джерри увидели, что изменились не только волосы. Гектор выглядел моложе, что-то изменилось в его осанке. Она стала подтянутой и в то же время более гибкой. Солли не нравились подобные вещи, и в последнее время многие из них были связаны с этим странным стариком. Лучше всего не обращать на это внимания. Невозможности были для настоящих раввинов, не для него; у него были мускулы и нервы, чтобы справиться с улицей. Он был здесь не для того, чтобы быть свидетелем чудес.

— Тебя хотят на другом конце города, — резко сказал он.

Гектор не расслышал его.

— Дядя Хайми хочет, чтобы ты приехал в Бедлам.

Это он услышал. Это не было просьбой. Никто не смог бы проигнорировать срочный приказ бандитов. Даже Джерри отступил назад и удивленно посмотрел на своего лидера.

— Я думаю, тебе лучше одеться, проф, — сказал Джерри, пытаясь унять неприятное ощущение, разлитое в воздухе.

— Мы подождем внизу, у меня не весь день в запасе, — сказал Солли, развернулся и вылетел на лестничную площадку, прежде чем кто-либо еще успел пошевелиться или заговорить.