Линдт и Шпрюнгли - Лиза Граф

тогда лишь улыбнулся. Рудольф был теперь выше отца и такой же сильный. Замкнутость и мрачноватый нрав отца не передались сыну вовсе. Слава богу. Сын изрядно оброс, кудрявые волосы выгорели под солнцем за годы странствий и придавали ему дерзкий вид. Отец и сын глядели друг на друга.

– Поздравляю, отец! – Сын протянул отцу руку.

– Ну, поглядим, как пойдет.

Да, интересно, как? Маркт-гассе – он и есть Маркт-гассе, переулок узенький, маленький, особенно не разгуляешься, зато расположен удачно, центр города близко. Для кондитерской – в самый раз, вот мельницу или шоколадную фабрику тут уже не поставить. И так оно всегда и будет. Но ведь это новое начало, новая жизнь для Давида Шпрюнгли и его сына.

Отец достал свой торт из печи, и Рудольф последовал за матерью наверх, в квартиру. Подмастерья и помощники – Ули, Симон и Кристоф, – рассказывала мать, остались у них в кондитерской.

– А Аннарёзли – новенькая, только недавно наняли. Как она тебе?

– Не знаю, – Рудольф откусил кусок хлеба с сыром, – я же ее впервые вижу.

– Ну и как на первый взгляд? – настаивала мать. – Она такая старательная, шустрая, хорошенькая, дружелюбная, прилежная, из порядочной цюрихской ремесленной семьи. Отец у нее кожевенник, она старшая из детей. Ей семнадцать, скоро сровняется восемнадцать.

Мать так хвалила новую продавщицу, так ценила ее, будто это была ее собственная дочь.

– А что поделывает наш дорогой братец? – осведомился Рудольф. – Все еще в Базеле?

– Он теперь ученый архитектор, да еще и помолвлен. В Цюрих не вернется. Слава богу, хоть на тебя отец может рассчитывать.

– Архитектор, должно быть, получает недурное жалование. Может, помог бы нам. Во сколько, между тем, обошелся магазин?

– Двадцать четыре тысячи гульденов, – отвечала мать.

Солидная сумма.

– Вместе с домом?

Мать кивнула.

– Откуда взяли столько денег?

– Мы всегда жили очень бережливо, – напомнила мать, – ты же знаешь. Отец копил всю жизнь, как только смог начать. Сколько бы он ни зарабатывал, всегда часть доходов откладывал.

– Относил в банк? – спросил Рудольф.

– Прятал под полом в спальне.

– Но он все равно никогда не зарабатывал столько, чтобы хватило на дом в Нидердорфе. Откуда еще деньги, банк дал?

– Вдова Фогель продала нам его в рассрочку, мы подписали долговые векселя. Она дама состоятельная, а после кончины сына еще и совсем одна.

– Был же еще племянник среди наследников?

– Он художник. Кондитерская его не интересует. И дом он унаследовал в городе такой красивый. Живет – не тужит.

– Кто тут тужит? – Отец вошел в кухню и стал мыть руки.

– Никто! – весело отозвался Рудольф.

– Ну, ты теперь наполовину француз, после трех лет странствий? Придется назвать магазин «Шпрюнгли et fils»? – Давид подсел к ним за стол.

– Да, было бы элегантнее. А еще вместо кондитерской – Confiserie.

– Ишь ты, до чего дошло! – Давид принял это за шутку и помыслить не мог, что сын говорит серьезно.

Еще до ужина Рудольф наведался через переулок наискосок. Скорее всего, в аптеке «Слон» уже слышали о его возвращении.

– Мастер Флюкигер, вы тут?

Дверь открыта, аптекаря, однако же, не видать.

Вдруг в задней комнате что-то рухнуло, послышалось протяжное «А‐а-а!». Рудольф кинулся внутрь: аптекарь лежал на полу у ножки лестницы и обеими руками потирал ушибленную поясницу. Стоило ему увидеть Рудольфа, выражение муки на лице исчезло. Флюкигер протянул руку, молодой человек помог ему подняться.

– Ушиблись? Поранились? – беспокоился гость.

Флюкигер только отмахнулся: да что тут такого, он то и дело падает, не привыкать, и поковылял к столу.

– Ну, каков на вкус родной воздух тесного переулка для странника, повидавшего половину Швейцарии? Не тянет снова сразу уехать? – Флюкигер пристально рассматривал Рудольфа, опершись о стол. – Поглядите-ка, что делает путешествие с молодым человеком. Да тебя не узнать!

Рудольф выложил на стол два шоколадных талера, завернутые, как конфетки, в серебристый и голубой фантики.

– Один – от Кайе, второй – от Сюшара. Попробуйте и решите, какой вкуснее.

– Не стоило из-за меня так тратиться, – отвечал аптекарь, – однако эксперименты и загадки я обожаю, особенно если речь идет о шоколаде.

Он со стоном уселся на стул и медленно вытянул ноги.

– Ты мне писал о разных городах и весях, Рудольф, приятно было тебя сопровождать в пути, так сказать.

Аптекарь изучающе взглянул парню в лицо:

– Говори. Что у тебя на сердце?

Рудольф закусил губу.

– Тут речь о даме, не так ли?

– Откуда вы знаете?

– Даже если бы ты мне ни строчки не прислал, теперь-то у тебя на лбу написано: в твоих странствиях с тобой приключилась histoire d’amour [11]. Вероятно, несчастливая. Хотя лицом ты недурен и барышни должны за тобой как собачки бегать.

– Не так все было, – отмахнулся Рудольф.

– Не важно, – согласился аптекарь, – все равно речь идет только об одной-единственной, не о многих.

Все-то он знает, этот Флюкигер. Не скроешь от него ничего, читает тебя, как открытую книгу. Он знал Рудольфа с детства, но вот и родители тоже, однако с ними он о Катарине поговорить не мог.

– Невеста, говоришь? Чуть не вышла замуж? А ты что же? Готов жениться? Хоть сейчас?

Рудольф кивнул.

– И в чем проблема, Рудольф? Ты же избавил ее от этого проходимца.

– А что мне теперь делать?

– То есть как тебе все это обставить?

– Ну?

– Ох, непросто. Но это так всегда. Мне за мою Гертруду тоже пришлось сражаться, будто рыночному торговцу за место на Ратушном мосту в базарный день.

– И как это делается? – поинтересовался Рудольф. – Пока шел домой, много об этом думал. Да ничего не придумал. Этому меня нигде не учили – ни в школе, ни в странствиях. Ни у французов. Как сражаться-то? Вы знаете, мастер Флюкигер?

– Ну, я тоже, знаешь ли, не великий знаток. Я же не Казанова, – Флюкигер провел рукой по подбородку, – с моей Гертрудой было проще, она жила неподалеку. А я ей все подарочки носил.

– Подарки? Какие, например?

– Что такой старый сыч из аптеки, как я, может счесть достойным знаком внимания для дамы: цветочный гербарий, кусок акульего зуба, купленный на аукционе в Винтертуре. Или пирожные из кондитерской Фогелей, или пару перчаток.

– Перчаток? – удивился Рудольф.

– Да, тонких, из замши, не вязаных. А ты что подумал?

– А, таких, – пробормотал Рудольф.

Он подумал не о шерстяных перчатках, а скорее о длинных, выше локтя, какие утонченные дамы надевают на бал.

– Напиши ей что-нибудь красивое.

– А как обычно пишут что-нибудь красивое?

– Ну, поэтичное, я бы сказал.

– Это как – поэтичное?

– В стихах, стихотворение напиши, ты что, стихов не читаешь?

– Нет. А вы что, читаете стихи?

– Ну, читывал в молодости. Теперь редко. Все