Линдт и Шпрюнгли - Лиза Граф

– И зачем это?

– Потому что думают, что поэт или поэтесса – такое тоже бывает – в стихах своих описывают именно то, что влюбленные чувствуют. Все влюбленные, знаешь ли, чувствуют как-то одно и то же. Или похожее.

– Вот уж не поверю, – усомнился Рудольф.

– И никто не верит. Всем кажется, их чувства уникальны, что никто прежде никогда такого не чувствовал, но по сути все влюбленные похожи, во все времена во всех уголках этого света. Разочарован?

– Есть немного.

– А ты погляди по-другому: это практично.

– Как это?

– Можно цитировать поэтов, которые любили и писали о любви и сто лет назад. Нет надобности всякий раз измышлять что-то новое.

– У вас есть что-нибудь такое?

– Какое такое?

– Ну, стихи есть?

Флюкигер проковылял от стола в комнатку, которую он, не стесняясь, именовал своей библиотекой. Он прошелся по рядам книг и достал наконец с полки томик Иоганна Вольфганга фон Гёте. И еще один – Готхольда Эфраима Лессинга, тоже немца. Этого имени Рудольф никогда не слыхал.

– Друг нашего цюрихского настоятеля Каспара Лафатера, – пояснил аптекарь.

Лафатер уже умер, но Рудольф, несомненно, слыхал о нем и знал его дом в Санкт-Петерхофштатт.

Через неделю Рудольф книги вернул: эта высокопарная, чрезмерно возвышенная речь была ему совершенно чужда. От этой поэзии веяло стариной и пылью, она казалась такой же ветхой, как сами тома, в которых эти стихи были напечатаны. Нет, это не для них с Катариной. Они ведь молоды, на что им изъясняться языком, которому сто лет? Надо придумать что-то другое. Однажды вечером Рудольф листал свою тетрадку с рецептами и стал по памяти рисовать карандашом на последних пустых страницах мельницу в Веве и мэтра Кайе, получилось неплохо – и вот идея! Зачем писать Катарине скучные стихи! Рисунки! Да, пусть это будут рисунки, что рассказывают коротенькие истории о его странствиях, о Цюрихе и Люцерне, что он помнил. На следующий день Рудольф купил набор бумаги, разрезал альбомный лист на части, чуть больше игральных карт, и – вот он, первый рисунок. Девушка в переулке, мощенном булыжником, магазин, судя по вывеске – мастерская по пошиву одежды. Девушка, брюнетка, одета в фиолетовое платье, цвета вроде этих овощей из Италии, похожих на огурцы, только фиолетовые. Чтобы раскрасить рисунок, Рудольф пошел к одному из учеников Людвига Фогеля, племянника вдовы Фогель, художника, и попросил несколько тюбиков краски. Начинающий художник жил через пару улиц, у Фонтанной башни, сам же Людвиг Фогель жил подальше, на холме в Бодмерхаусе, за садом Рехберггартен. Подмастерье художника, звали его Йеремия Кох, смешал на глазах Рудольфа синий и красный, вышел фиолетовый, добавил чуть красного, затем мазок черного, пока ни получился нужный оттенок. Этим цветом Рудольф раскрасил платье девушки на своем рисунке. А пока краска высыхала, он уже на новом листе нарисовал лодку на Цюрихском озере, с двумя лодочниками и двумя пассажирами – мужчиной и девушкой в белой блузке с красным платком на шее. И так понемногу Рудольф нарисовал всю трогательную историю о себе и Катарине и немного из своей повседневной жизни и послал первый рисунок барышне в лиловом – с сердечным приветствием Катарине Амманн, домоправительнице отеля «Медведь» в Люцерне. Он ждал ответа три, четыре, пять недель, но его не последовало. А Рудольф все рисовал, покупал новые листы бумаги, все ходил на почту и отсылал письма в Люцерн.

Катарина

Порой Катарина была противна самой себе. Как раз сегодня был такой день. Она превратилась в одинокую гордячку, вечно злую, раздраженную, оскорбленную женщину. Ее боялись, сторонились, избегали. А ее это только еще более выводило из себя. Она ненавидела саму себя и ничего не могла изменить. Неприкасаемая какая-то, ей-богу, персонал от нее бегал, как от злобной гувернантки, едва заслышав шелест ее юбок. Катарина придиралась к горничным, хотя работа была выполнена на совесть и даже, о чудо, горничная ничего не проглядела. Но Катарина могла устроить скандал из-за ерунды: складка на простыне или раковина не до блеска надраена. Домоправительница прямо-таки выискивала мелкие недочеты и начинала скандалить. Более всех страдала от этой тирании горничная Френци. Однажды она, доведенная до слез бессмысленными упреками начальницы, уже не выдержала.

– Я‐то чем виновата, что ваш жених оказался вовсе не благородным англичанином, а только прикидывался! – голосила горничная. – Виновата я, что ли, что мне повезло с моим кучером? Он хоть и выпьет, бывает, лишнего, но хоть не обманщик какой!

Катарина будто окаменела. Френци, рыдая, вылетела из комнаты и чуть не сбила с ног тетушку Регулу.

– Каким образом Френци виновата в твоем несчастии? – заговорила Регула, а Катарина не знала, что ответить. – Пойдем-ка в столовую.

С колотящимся сердцем племянница последовала за теткой. Ну, скандал так скандал, надо же уметь держать удар.

– Так не может дальше продолжаться, Катрина, – говорила Регула, – ты мне весь персонал распугаешь. Прислуга ходит на цыпочках и жмется к стене, как будто в отеле поселился дракон и не дай бог его разбудить. Никакого ладу в доме, так нельзя.

Катарина глядела в точку мимо теткиной головы.

– И что за письма приходят тебе с недавних пор из Цюриха? Уж точно не от родителей, я бы знала.

– Кто-то сует нос в мою почту? – очнулась Катарина.

– Никто не лезет в твою почту, – возразила тетка. – Да перестань ты уже себя жалеть. Радуйся, что все разъяснилось до свадьбы. Представь себе, ты бы теперь была за ним замужем!

Катарина всхлипнула. Это жестоко!

– И не вини себя ни в чем! Он всех нас заморочил, никто ничего не заподозрил. Приличный же с виду господин. С чего бы было сомневаться и тебе, и нам? Радуйся, все позади. Легко отделалась.

– Но стыдно как, стыдно! Такой позор!

– Какой позор? Не ты должна стыдиться, а он! Ты-то какое преступление совершила?

– Влюбилась в брачного афериста. – Катарина достала платок из рукава и высморкалась.

– И что? – Тетушка уперла руки в бока. – Он всех сумел заморочить. Катрина, ты молода, красива, вся жизнь у тебя впереди. Еще успеешь десяток детей нарожать.

Тетушка глубоко вздохнула. Ох, неприятная тема, неловкий разговор, всякий раз только и остается вздыхать.

– Мне все равно верная дорога в старые девы, – всхлипывала Катарина, – еще и влюбилась в проходимца.

– А кто тот белокурый юноша, что навещал тебя тогда? – осведомилась тетушка.

– Откуда ты о нем знаешь? – Катарина снова высморкалась в платок, весьма громко.

– Да уж позвольте знать, что происходит в моем собственном отеле.

– Один знакомый из Цюриха, – отвечала племянница.

– Весьма достойный, крепкий молодой человек, я слышала. Друг детства?