Линдт и Шпрюнгли - Лиза Граф

– Я не хотел тебя обидеть.

Аннарёзли протерла прилавок и полировала его теперь сухой тряпицей.

– Тебе не следовало слушать, что я там наговорил.

– Я так и поняла, – кивнула продавщица, – но уши не глаза, их просто так не закроешь.

– Надо было уши заткнуть и выйти за дверь. Тихо-тихо, как ты и вошла. Или, ладно, не тихо, а хлопнув дверью. – Рудольф криво улыбнулся.

– Я не пряталась и не кралась со двора. Просто вы так громко разговаривали, что я услышала. – Аннарёзли нервно надраивала до блеска серебряный поднос.

– Аннарёзли, мои родители решили, что ты подходящая партия для их сына? Ты сама-то что думаешь? Тебя разве устраивает?

Аннарёзли смущенно уставилась в пол, покачиваясь из стороны в сторону.

– Ну что ты молчишь?

– Мне всегда хотелось служить в кондитерской. Я же и сама сладкоежка, – она наконец подняла глаза, – мне в кондитерской как в раю.

Она собрала пальцем крошки пирога с подноса и отправила в рот.

– Я ребенком играла не в куклы, а в собственный магазинчик. И продавала в нем не рыбу, не соль, не муку и не крупу, а все больше пироги, торты и конфеты, вафельные рожки со взбитыми сливками, пирожные, кусочками нарезанные и в красивой упаковке.

Щеки ее вконец порозовели. И она слабо улыбнулась.

– Я горда уже тем, что стою здесь за прилавком и обслуживаю покупателей. И все торты настоящие, а не разрисованная деревяшка. А пахнут-то как!

– Дa, и работа у тебя, судя по всему, спорится, с душой трудишься, покупатели приходят к тебе с удовольствием.

Барышня смущенно улыбнулась.

– Только я-то тут ни при чем, – добавил Рудольф. – Ты ничего не знала обо мне, когда пришла сюда работать, меня тут не было.

– О нет, знала, все знают Руди в Нидердорфе, юного Шпрюнгли.

– Но меня три года не было дома, ты меня не видала. Ты не могла знать, какой неотесанный парень вернется домой из странствия.

– Не знала, это был сюрприз, – согласилась Аннарёзли, – за три года французы сделали из тебя такого… ну… приличного молодого человека.

Девушка залилась краской. Рудольф молчал.

– Я только надеялась, что я вам хоть немного понравлюсь.

Ответа не последовало.

– Неужто я вам вовсе не приглянулась?

– Нравишься ты мне, Аннарёзли, нравишься. И в этом городе точно полно других, кому ты нравишься еще более моего.

Барышня не отвечала.

– Аннарёзли, послушай. Эта твоя история о магазинчике очень мила, но это все ребячество. Нынче мы выросли. И в этом доме не звонят никакие свадебные колокола, только дверь в пекарню болтается туда-сюда.

Нечего ходить вокруг да около. Уяснить уже все раз и навсегда.

Аннарёзли закусила губу:

– Совсем не нравлюсь, да?

– Нравишься, нравишься. Да не так.

– Может, это оттого, что вы теперь так часто заглядываете к художнику Фогелю, к аптекарю и на почту?

– А вот это уже точно не твое дело!

Ничего себе! Уж не следят ли за ним тут на каждом шагу?

– Ага, – согласилась Аннарёзли и принялась заново раскладывать пирожные на подносе, – так я и думала.

Рудольф промолчал.

– Можно мне все-таки здесь остаться? – тихо проговорила барышня.

– Я не возражаю. Только фрау Шпрюнгли тебе не стать, забудь. И поверь мне, ты в этом не виновата.

– Да, тут не я, тут другая замешана, это ясно. Она из Цюриха? Может, я ее знаю?

Уже и об этом все судачат!

– И моя мать уже знает?

– Уж точно не от меня, – заверила Аннарёзли. – Я, может, и похожа на сплетницу, да я не такая.

– Вот и хорошо. Вот и не болтай. Никого не касается, не о чем пока говорить-то.

– Она не хочет?

– Ты о чем?

– То есть у нее другой?

Рудольф покачал головой:

– Не твое это дело. Ты тут служишь, Аннарёзли. Ты – часть предприятия, как и все прочие, но ты не член семьи.

– Поняла, – прошелестела девушка, – хоть друзьями-то можем быть, Руди?

– Предпочел бы Рудольф.

Она кивнула.

– Стало быть, договорились, Аннарёзли?

Она снова кивнула.

– А матери мы этого рассказывать не станем.

– А если она меня спросит, как у нас дела? Что сказать?

– Скажешь, я еще не готов жениться. Хочу сперва тут обосноваться и наладить свое дело.

– Хорошо, Рудольф. Так и сделаю.

Тут из пекарни вышла мать с кексами на подносе. Она перевела взгляд с сына на продавщицу: вроде все тихо и мирно.

– Поговорили? – осторожно осведомилась мать.

– Да, маменька.

– Ну? Помирились?

– Все хорошо, – заверил Рудольф.

Аннарёзли с трудом улыбнулась. Рудольф приложил палец к губам и заглянул девушке прямо в глаза. Она кивнула. Друзья, только друзья, и более ничего. Пойдет ли так? Как бы то ни было, он с ней честен.

Рудольф вошел в пекарню и снял с гвоздя свой фартук, а краем глаза между тем заметил, что Кристоф в углу отвешивает муку на безмене. Помощник обернулся, взялся за кепку и произнес:

– Доброго утра, Руди, э-э-э, хозяин.

Затем он перевел глаза с Рудольфа на Давида, и когда сын встретился взглядом с отцом, Кристофу показалось, что старик едва заметно кивнул, как бы в знак согласия: ладно, попробуем, будь по-твоему.

1837

Рудольф

Каждый ребенок в Цюрихе знал Ледяной переулок, Айс-гассе. Рудольф бывал здесь с детства, вместе с отцом, чтобы купить лед в подвалах, если требовалось на ночь оставить на холоде кремовый торт или доставить сладости в гостиницу на правом берегу Цюрихского озера. Зимой ледорубы пилили лед на обледеневших озерах и реках, на озере Катцензее близ Цюриха. Случись зима без настоящих морозов, лед в городские ледники приходилось возить издалека, из озера Клёнталер, на санках с конными упряжками.

Рудольф не стал посылать Кристофа или Якоба, сам отправился в Айс-гассе с кадкой для льда. Хотелось выйти из пекарни, вдохнуть холодный зимний воздух и освежить голову. Дела под Рождество шли отлично, даже лучше, чем в прежние годы. Рудольф собирался нанять дополнительный персонал, во всяком случае взять ученика. Доход был приличный, отца удастся убедить. Сын добавил в ассортимент несколько новых изделий, отец еще не знал. Прибудет груз – тогда и узнает. Со стариком порой не договориться. Проще поставить его перед фактом, чем вечно торговаться за всякое нововведение, за малейшие перемены. Рудольфа теперь беспокоило только одно: до сих пор не было ответа из Люцерна. Неужели Катарина не желала больше знать о нем? Или все еще обижалась? Познакомилась с другим? Вот что занимало и мучило Рудольфа каждую свободную минуту, то есть перед сном поздно вечером и после пробуждения рано утром. Или вот