Линдт и Шпрюнгли - Лиза Граф

– Где? – не понял Давид. – Здесь?

Он развел руками в стороны.

– В пекарне места нет.

– Значит, в другом месте.

– Дом невелик.

– Где-нибудь найдется помещение, – настаивал Рудольф, – нам надо расширять ассортимент.

Якоб все возился у печи, хотя топить больше уже не было надобности. Он мешал кочергой угли, ворошил их, делал вид, что страшно занят, и прилежно подслушивал разговор отца с сыном. В пекарне никогда еще так много не говорили. Больше давали короткие указания, иногда могли пошутить, но никогда еще не обсуждали ничего серьезного, вот как теперь.

– Пара новых рецептов дела не решит, – утверждал Рудольф, – два-три новых пирога или торта не покроют наших долгов.

Рудольф проговорил это негромко, скорее самому себе, но стало только хуже. Ули уже заметно нервничал: попал же он в спор между отцом и сыном, как между молотом и наковальней. В пекарне становилось по-настоящему жарко.

– Либо Кристоф вернется, либо я тоже уйду! – Рудольф не кричал, он произнес это лишь немного громче, нежели было принято в доме Шпрюнгли и в кондитерской на Маркт-гассе.

Рудольф повесил фартук на гвоздь и вышел из пекарни. Снаружи его встретила мать, она готовилась открыть магазин и принимать заказы покупателей. Сын по виду матери понял: она слышала разговор в пекарне и очень нервничала. Она собиралась, конечно, успокоить сына, но Рудольф ей не дал.

– А ты! – рявкнул он на мать. – Ты думаешь, я не понимаю, что вы наняли Аннарёзли специально для меня?

Мать отшатнулась.

– Нашли мне невесту в мое отсутствие, чтобы и вам нравилась, и за магазином присматривала. Я сразу заметил, не держите меня за дурака.

– Но, Руди, Аннарёзли такая милая барышня, трудолюбивая и прилежная и из хорошей семьи. И покупатели ее любят.

– И приданое, наверное, доброе за ней, да? Как раз долги выплатить, уже и это, наверное, посчитали?

– Рудольф! – ахнула мать. – Ты несправедлив к нам!

Лицо ее побелело. Рудольфу стало жалко мать, он готов был просить прощения. Но мать произнесла:

– Мы желаем тебе только добра.

И сын снова разозлился:

– И за магазин радеете, разумеется.

– Неужели же она тебе вовсе не нравится?

– Это к делу не относится, маменька! Я сам себе найду невесту. Просто не вмешивайтесь, и все!

Сын повернулся и стал отпирать дверь магазина. Но ключ заклинило в замке.

– Куда ты? – беспокоилась мать.

– Воздухом подышать. Подумать надо.

– Руди, постарайся понять отца. Он так долго пахал, как вол. И вот наконец сам стал хозяином своего дела. Он уж и не надеялся. А ему уже шестьдесят, не молод, и он не хочет оставлять тебе в наследство невыплаченные долги.

Мать готова была расплакаться.

– Да понимаю я все! – огрызнулся Рудольф. – Так ведь все теперь по-другому! Хозяину предприятия, предпринимателю нужны идеи. Планировать надо, возможности разные продумывать, просчитывать наперед, размышлять о развитии дела. А не просто пахать, пахать, пока не околеешь. Дело не в том, чтобы с рассвета до ночи часами торчать в пекарне, а то и дольше. Это подмастерьям платят за отработанные часы. Понимаешь, мам? – Ответа Рудольф и не ожидал. – Шире надо мыслить. Не о часах у печи и не о наличных монетах на тарелке. Теперь надо по-новому, нынче все не так, как это продолжалось сорок лет. Старый порядок придется поменять, а для этого мало двух новых тортов и цветной глазури. Но сдается мне, отцу невдомек.

– Он не хочет лишний раз рисковать, – мать не сводила глаз с сына, – разве же это дурно?

– Не дурно, только на это уйдут годы. Ему придется до ста лет все пахать, пахать, без отдыха, и все по-старому.

Мать вздохнула.

– А мне что делать? – настаивал Рудольф. – И мне так же пахать, не разгибаясь, и мне каждый крейцер откладывать и прятать под полом, пока не накопится, чтобы погасить очередной долг?

Мать глядела на сына и, конечно, не могла поверить, что скандал в семействе разгорелся так скоро, как пожар в сухой траве.

– Скажи, ты это серьезно про Кристофа?

– Еще как серьезно! Уволите его – уйду и я.

– Но куда же ты пойдешь, господи прости?

– Куда угодно, где можно делать шоколад. Я везде пробьюсь.

– Ты же не оставишь отца одного! – умоляла мать.

– Не собирался. Но если он продолжит все делать только по-своему, тогда не будет никакого «Шпрюнгли и сына» и уж точно не получится «Sprüngli et fils».

Мать вздохнула. Опять ей мирить этих двух спорщиков.

– А как же Аннарёзли?

– Пусть выходит замуж, если хочет, – отвечал сын, – только уж точно не за меня.

Из коридора, что вел во двор, послышались всхлипывания. Аннарёзли стояла в проходе, и плечи ее тряслись от рыданий. Неужели она все слышала? Девушка заливалась слезами. Сколько она там простояла? О нет, вот слез Рудольф уже не выдержал, это слишком. Он глубоко вздохнул, распахнул дверь и вышел на улицу, унося с собой угрызения совести. Аннарёзли была в этой истории такой же жертвой, как и он.

Рудольф спустился вдоль Лиммата к старинным рвам и крепостным валам. От стоячей воды тянуло гнилью, квакали лягушки. Был ли он слишком груб с отцом? Виноват, что сразу поссорились? Но отец уволил помощника, который служил в пекарне с тех пор, как Рудольф ребенком впервые вошел в нее. Почему отец не обсудил увольнение с сыном? Они же компаньоны. А компаньоны так не поступают. У них и на вывеске написано: «Шпрюнгли и сын». Но сына тут явно никто не спрашивает. Будто он и не вернулся еще домой, будто он еще где-то далеко, а писать письма – долго, только время тратить. Но он вернулся, он дома, а отец не посчитал нужным посоветоваться. Ни о Кристофе. Ни вообще об их будущем. Они теперь не подмастерья, они – владельцы предприятия, и весь экономический риск ложился на их плечи. Он вынужден теперь противостоять отцу и не собирается, как безропотный помощник, соглашаться и приветствовать все отцовские решения. Понятное дело, у сына свое мнение и взгляд на дела, сорок лет разница в возрасте. Если небу будет угодно, Рудольф унаследует дело отца и продолжит его, один или со своими сыновьями. Стало быть, сын нынче же должен принимать решения вместе с отцом, с самого начала. Нельзя же ждать, пока когда-нибудь в будущем дойдет до него очередь и он сможет решать сам. Начинать-то надо уже теперь.

Когда часы на башне Святого Петра пробили восемь, Рудольф вернулся в Маркт-гассе. Аннарёзли стояла за прилавком и обслуживала двух покупательниц. На Рудольфа она поглядела, будто тот был из стекла.

Когда обе дамы покинули