Ехали на фронт герои - Пётр Петрович Белянин

и пошли в контратаку. Точным огнём из винтовок и пулемёта заставили их залечь и повернуть обратно. Атаки повторялись ещё дважды. С наступлением вечера успокоились. Война войной, а ужин у фрица по расписанию. Позиции немцев в двухстах метрах. Слышны гортанный говор, смех, игра на губной гармошке. Иногда кто-то из немцев, знаток русского, кричит в нашу сторону:

– Иван, сдавайся, ком цу мир[25] гости с поднятый руки, угощать буду каша со шпик, карашо.

Тут же получает ответ. Русский «Ваня» за словом в карман не полезет.

– Лучше ты приходи, Фриц. Я свинцовыми пряниками угощу тебя, тульскими.

От немецких окопов и в самом деле пахнет вкусно, горячая каша с мясом, а мы глотаем слюни. К нашим новым позициям днём не пройти. Местность открытая, простреливается немцами. Охотятся за каждым бойцом, так и сыплют минами. Мы видим, как погибают наши бойцы, пытающиеся прорваться к нам, связисты, посыльные. Ночью прибыло пополнение, а старшина приволок долгожданный ужин – холодную просяную кашу со вкусом землицы.

1 августа 1942 год

В 03 часа 50 минут бойцы проснулись от громовых разрывов снарядов крупного калибра, рвавших ушные перепонки, от всепроникающего смертоносного огня, несущего сотни тысяч осколков горячего металла, от сотрясений земли, дыбившейся и обрушающейся на плечи и головы. Проснулись, чтобы умереть. Немецкая артиллерия из всех видов тяжёлого вооружения, включая миномёты, открыла огонь по нашим новым позициям. Каждый блиндаж, каждый закоулок траншей был нанесён у немцев на карте с точными координатами и привязкой к местности, поэтому била артиллерия врага наверняка. Через полчаса позиции были сровнены с землёй, от усиленной роты в живых остались единицы. Младший лейтенант ползал ещё по дымившейся земле, собирал оставшихся в живых бойцов. Он кричал, так как не слышал своего голоса. Из ушей его сочилась кровь, правая рука повисла плетью.

– Есть кто живой? Живые, ко мне!

В наполовину засыпанном землёй блиндаже собралось двадцать бойцов, половина из них были раненые, некоторые тяжело.

Младший лейтенант, раскачиваясь на корточках, громко причитал (он по-прежнему не слышал ни себя, ни окружающих):

– Одним ударом уничтожить роту, одним ударом, одним артналётом. Где наша артиллерия, где? Почему молчит артиллерия? – Мутным взглядом обвёл оставшихся бойцов. – Приказываю отступить, вернуться на прежние позиции. Ещё один артналёт, атака врага и… Немедленно исполнять.

Усиливающий туман нам на руку. Поддерживая раненых, остатки роты покидали позиции, завоёванные с таким трудом. Младший лейтенант не двигался, оставался на прежнем месте. Один из бойцов подбежал, пытаясь помочь ему подняться. Но он оттолкнул его.

– Я сам, позже.

Через пять минут мы услышали одиночный выстрел пистолета.

– Застрелился?

– А зря. Воевать надо.

– Вот тебе и мальчишка.

В окопах нас встретил новый командир роты. Он кричал и брызгал слюной:

– Почему отступили? Кто приказал? Всех под трибунал отдам.

Вот кого надо судить, а не старшего лейтенанта, нашего бывшего ротного. Где ты был, капитан, когда рота шла в атаку? Почему оставил роту на мальчишку взводного? Почему не погибал с ротой?

После обеда опять полил дождь. Господь Бог омывает слезами погибших. А мы зализываем раны. Ждём пополнения, чтобы выполнить приказ.

2 августа 1942 год

Вчера погиб Григорий. Я так и не узнал, откуда он родом (откуда-то из Сибири). Тучи рассеялись. Сегодня первый раз за всё время, что я воюю здесь, появилось солнце. Земля парит. Пахнет луговыми цветами. Как не хочется умирать!

На этой строчке дневник обрывается. Его автор ушёл в бой и, похоже, ушёл навсегда, ушёл в вечность, оставив потомкам живые воспоминания о нескольких днях войны.

Жаль, что дневник не удалось сохранить. Каждую страничку после прочтения приходилось отколупывать пофрагментно, словно чешуйки. Читать текст дневника приходилось с помощью лабораторного микроскопа. После прочтения от блокнота остались лохмотья, горка трухи. Разрозненные фразы, предложения пришлось оформить более-менее в литературном стиле, однако главное – сохранены живые воспоминания, мысли неизвестного солдата. О себе он не оставил сведений. Но и по крупицам, по фактам, которые просматриваются в тексте дневника, думаю, можно найти имя и фамилию солдата. Но об этом будет другой рассказ.

Память

Автобус вынырнул из лесного моря на открытое пространство, взлетел на пригорок, и вдруг впереди открылась панорама таёжной современной деревушки. Двухэтажные домики, похожие друг на друга, двумя ровными рядами выстроились вдоль стены зелёного леса. Красные черепичные крыши, совсем не типичные для сибирской деревни, словно бутоны роз вплелись в зелёное буйство. Рядом с домами блеснуло изумрудом небольшое блюдце озерка, заросшего по берегам камышом.

– Ух ты, красиво, в рамку – и картина готова! Удивительный пейзаж! – не выдержал и вслух воскликнул я.

– Красиво? – Мой сосед, ещё бодрый старик лет 75-ти, с орденской планкой на помятом пиджаке, в беретке, натянутой до ушей, и в грязных нечищеных сапогах, удивлённо уставился на меня маленькими, круглыми, как пуговицы, глазами без ресниц. – Испоганили деревню. Вот раньше деревня настоящая была – избы рубленые, брёвнышко к брёвнышку, а сейчас ни город, ни деревня. Тьфу! Коттеджей кирпичных понастроили. А кому в них жить? Русскому мужику что надо? Чтобы рядом под одной крышей скотина была: коза, корова, поросёнок, – и огородик чтобы под рукой. Или вот пруд выкопали – хорошо, но следи за ним, чтобы не зарастал, болот и так полно. Безобразие…

Монолог брызжущего слюной старика я не успел дослушать, так как автобус въехал в деревню и остановился возле здания с вывеской «Магазин».

– Граждане пассажиры, село Таёжное. Стоянка автобуса тридцать минут, транзитных пассажиров прошу не опаздывать, – объявил водитель.

Пассажиры разбежались, а я стоял возле автобуса и крутил головой – «Кого бы спросить?». Тут из автобуса вышел мой сосед, старик в помятом пиджаке, с небольшим чемоданчиком в руке. Он снял беретку и, достав платок, обтёр им совершенно лысую голову.

– Вот пекло так пекло.

Увидев в руках у меня рюкзак, он скорчил недовольную гримасу.

– Поди, тоже в Таёжное? Пейзажи, что ли, писать? Сюда многие ездят пейзажи писать, а потом пустыми бутылками берега пруда усеяны. Счас здесь как проходной двор.

– Я на побывку, родители мои весной сюда переехали, – словно оправдываясь, ответил я и тут же спросил: – Кстати, вы не подскажите, где живут Зимины?

– Павел Иванович, что ли? Подскажу, иди по улице в сторону леса, кажись, третий дом от края, там спросишь, – он указал направление. – Так ты сын ему? Вон какой у него сын. А могло бы и не быть… У нас летом хорошо, тайга, чистый воздух, и рыбалка, и охота. Нет, пожалуй, охота запрещена, зато ягоды, грибы. Значит, сын