Месопотамия - Оливье Гез

намечался новый международный порядок. Случился катаклизм неслыханных ранее масштабов: 10 миллионов человек погибли, 20 миллионов были ранены, целые страны оказались опустошены. На повестке дня оказалась коллективная безопасность, защита самых слабых, решение конфликтов и споров в соответствии с уставом только что основанной Лиги Наций. Прибывший во Францию президент Вильсон с видом мессии пообещал, что эта Большая Война станет последней из последних. Он предстал как строитель мира, гарант безопасности в прошлом угнетенных народов. Не он ли торжественно объявил, что народы всего мира проснулись и что каждый из них теперь в седле? Стены покрывали плакаты «Да здравствует Вильсон!», во всей Европе в честь американского президента называли площади, проспекты и парки.

Но очень скоро американец столкнулся с несговорчивостью своих коллег из Франции и Великобритании. У членов триумвирата – прибывшего с сегрегационистского Юга сына американского пресвитерианского священника, старого французского вояки-республиканца и хитрого валлийца, прихватившего с собой в Париж любовницу-секретаршу, – не было ничего общего – ну, разве что взаимная неприязнь. Эта антипатия неуклонно росла, по мере того как коллеги проводили дни, выслушивая обращения русинов, курдов и латышей, а вечера – бок о бок в Опера Гарнье. Вильсону и Ллойду Джорджу Клемансо казался злобным мстительным карликом. Клемансо и Вильсон считали Ллойда Джорджа циничным флюгером. Наконец, Ллойд Джордж и Клемансо видели в Вильсоне высокомерного зануду, норовившего присвоить их дивиденды от победы. Британец сравнивал американца с миссионером, прибывшим даровать спасение европейским язычникам с багажом коротких проповедей, нашпигованных трюизмами. А что касается четырнадцати пунктов, то «сам Господь был скромнее – создал только десять заповедей», – шепнул французский премьер британскому однажды, когда Вильсон начал очередную свою проповедь. Американец отказался от предложения Клемансо посетить поля сражений, сославшись на то, что для переговоров о мире нужны нейтральная обстановка и беспристрастность.

Из всех воюющих сторон Франция пострадала больше всех. Каждый четвертый молодой француз был разорен, развитый в сельскохозяйственном и индустриальном плане северо-восток страны опустошили четыре года боев. Клемансо хотел получить обратно Эльзас и Лотарингию, разоружить, окружить и заставить Германию платить по счетам. «Право победителя на завоеванные земли – исконная европейская традиция, – говорил Клемансо своим советникам, – но Вильсон, первый американский президент, приехавший на Старый континент во время своего президентского срока, ничего не знает о Европе. Он отказывается понять, что на этой конференции необходимо в первую очередь обезопасить Францию, а не его страну или Англию». Этот пожилой и страдающий от бессонницы Тигр, как называли Клемансо, шаг за шагом бился за свою страну. Так Франция, «вчера – борец за Господа, сегодня – за все человечество… и всегда – за идеалы, найдет свое место в мире, чтобы продолжать свою замечательную историю в бесконечном развитии человечества»; как и ее просветительскую миссию на Леванте: в соответствии с соглашением Сайкса – Пико Франция хотела получить Сирию – или, согласно новой терминологии Вильсона, мандат на территорию Сирии от Лиги Наций. Арабы, которых признали «полуцивилизованными», не могли претендовать на самоопределение, как, например, «более развитые народы», входившие в состав бывшей Австро-Венгрии.

Незадолго до открытия Парижской мирной конференции Ллойд Джордж встретился с Клемансо в Лондоне и пообещал ему, что Великобритания поддержит требования Франции и выделит ей часть месопотамской нефти взамен Мосула и Палестины: сделает ее совладелицей Turkish Petroleum, продав ей пакет акций, принадлежавших Deutsche Bank.

* * *

Над площадью Согласия сгущались сумерки, шел дождь. Гертруда устроилась на заднем сиденье лимузина и смотрела на поток пешеходов, петляющих по мокрой брусчатке между автомобилями и светло-желтыми парижскими омнибусами. Выставленные на террасах Тюильри военные трофеи победоносной Франции – немецкие пушки и самолеты – отражали свет уличных фонарей. Машина проехала мимо Луксорского обелиска в сторону площади Мадлен и наконец остановилась на улице Руаяль. Лакей ресторана Maxim’s открыл дверцу. Позади него под красным козырьком стоял элегантно одетый отец Гертруды. Хью Белл пересек Ла-Манш, чтобы обнять любимую дочь.

* * *

Беллы счастливо чокнулись за встречу, а потом внимательно посмотрели друг на друга. Они не виделись три с половиной года. Седина в волосах дочери, хрупкость ее запястий и нотный стан морщинок на лбу удивили Хью. Он чуть не забыл, что Гертруде 50 лет. Однако ее глаза по-прежнему светились умом и добротой, а язык был все так же хорошо подвешен. В последнее время Гертруда работала над тем, чтобы подготовить три региона – Мосул, Багдад и Басру – к объединению. Большая часть населения этих территорий одобрила план объединения. А. Т. Уилсон на скорую руку устроил голосование – ведь теперь спрашивать мнение населения вошло в моду. Гертруда знала, что подчиненные временно исполняющего обязанности верховного комиссара порой оказывали давление на членов знати – только их мнение имело вес, единого государства здесь никогда не было. Мосул, Багдад и Басра принадлежали к трем разным мирам и соперничали между собой с начала времен. Басра обернута к югу, Персидскому заливу и Индии, Багдад связан с миром Персии, а Мосул – с Турцией и Сирией. Они были различны с этнической и религиозной точек зрения, но Гертруда и словом не обмолвилась об этом своему отцу. «Создание нового государства – захватывающая игра, – говорила она, кончиком ножа набрасывая карту Месопотамии, – осталось только определить его границы, и это одна из причин, по которым я здесь…» Размышления Гертруды прервал метрдотель. Она попросила подойти его попозже, их с отцом гость только что пришел: к Гертруде и Хью короткими быстрыми шагами направлялся британский военный в куфии[61].

* * *

Лоуренс холодно поприветствовал Беллов по-арабски. Он был невыбрит и пребывал в дурном настроении: их планы с Фейсалом, которого он сопровождал в Париже, проваливались один за другим. Французы с них не спускали глаз, поскольку заподозрили, что Ллойд Джордж не сдержит своих сирийских обещаний. Они не принимали всерьез арабский национализм. «Невозможно из множества племен сделать одно целое», – сказали во французском Министерстве иностранных дел. Точно так же французы не верили в арабское восстание: еще во время войны представитель министерства назвал его «бунтом каторжников, отчаянно желающих невозможного побега с каторги, избавления от неизлечимого рака плоти; бунтом бандитов, не связанных между собой общими духовными идеалами, в главари выбравших абсолютно чуждого магометанской вере человека». А теперь, по мнению французов, англичане прятались за причудливым дуэтом эмира и авантюриста, чтобы оттеснить Францию от Леванта. Этим авантюристом был Лоуренс, который никогда не скрывал, что он против соглашения Сайкса – Пико, и французы об этом помнили. Конечно, это Лоуренс настроил Фейсала против них. Требования арабов по пунктам совпадали с