Фамильяры ведьм - Стейси Холлс

отрешенно смотрела на потертый ковер. Маман вернулась со служанкой, которая поставила у стены грубый стул, поклонилась и удалилась, тихо закрыв за собой дверь.

Воцарилась полная тишина, мы обе ждали, когда другая начнет говорить. Очень скоро я вышла из себя.

– Вы пригласили меня приехать за пятьдесят миль от дома, но вам нечего мне сказать? – рявкнула я.

Несмотря на мою грубость, лицо матери осталось непроницаемым. Я заметила, что она бела как мел и вокруг глаз и рта у нее больше морщин, чем при нашей последней встрече.

Она глубоко вздохнула, закрыв глаза, и проговорила:

– Я надеялась, этот день никогда не настанет.

– Вы думали, я не узнаю?

– Да, – просто ответила она.

– Почему? Почему вы ничего мне не сказали? Ричард предал меня, он уничтожил меня и наш брак – а моей собственной матери было все известно, и она молчала!

– Я пыталась защитить тебя, – медленно произнесла маман. Глаза у нее потемнели.

– Как я могу доверять вам? Я никому не могу доверять. Ни одному человеку, – всхлипнула я.

«Кроме Алисы», – произнес голос у меня в голове.

Маман смотрела на меня с каким-то даже презрением. Я заплакала и закрыла ладонями лицо.

– Ненавижу вас! – крикнула я. Звук моего голоса прокатился по маленькой комнате, отразился от деревянных стен. – Ненавижу вас обоих. Вы оба предали меня.

Маман подождала, пока я возьму себя в руки, и я откинулась назад в кресле, будто снова стала надувшейся маленькой девочкой. Отдышавшись, я вытерла лицо.

– Ты останешься здесь, – в конце концов проговорила маман.

– До каких пор? Пока она не разрешится от бремени? – спросила я.

– Какого бремени?

По лицу маман было видно, что она наконец догадалась, в чем дело. Она оперлась белой рукой на подлокотник своего кресла, и побледнела еще больше.

– Она…

– Она носит его ребенка, – сказала я.

Маман закрыла глаза.

– Какая несусветная глупость, – произнесла она.

Я не знала, о ком из нас она говорит.

– Вы же знаете, что она живет в Бартоне?

Маман кивнула. Она погрузилась в раздумья, рассеянно сгибая и разгибая палец со своим простым золотым обручальным кольцом. Уголком глаза я видела Алису, молчаливую и совершенно неподвижную. Маман не спросила ее имени и вообще делала вид, будто не замечает ее присутствия.

– Вам известно ее имя? – наконец спросила я.

– Джудит Торп.

– Как вы о ней узнали?

– Это неважно.

– Для меня важно.

– Важно, чтобы ты успешно выносила ребенка, что тебе до сих пор не удавалось.

Сердце у меня упало.

– Почему это так важно?

Маман облизнула губы.

– Флитвуд, послушай меня. Если ты не произведешь на свет наследника, это сделает она.

Ее голос звонко прозвучал в комнате, и мы уставились друг на друга, вероятно впервые в жизни достигнув взаимопонимания. Меня внезапно пробрал озноб.

– Но она не жена ему, – заговорила вдруг Алиса, удивив нас обеих.

– Незаконнорожденный ребенок тоже может стать наследником, – угрюмо произнесла маман. – Может, он и не сумеет вступить в права наследства напрямую, но мужчина может завещать своему отродью что угодно: поместье, землю, любую собственность. Особенно если нет других претендентов. Единственный способ, которым бастард может быть узаконен, – если его отец и мать поженятся, – небрежно добавила она.

Перед глазами у меня всплыла запись Джеймса: «Уильяму Андертону за доставку разрешения на брак из Йорка».

Я закрыла рот рукой.

– Он намеревается жениться на ней. Он знает, что я умру.

– Умрешь?

Я рассказал маман о письме доктора Дженсена и о запросе разрешения на брак, о котором узнала из конторской книги. Теперь меня затрясло как в лихорадке.

– Флитвуд! – в ужасе вскричала маман.

Алиса внезапно подскочила ко мне.

– У вас есть rosa solis? – спросила она мать.

– Что это?

– Бренди с корицей. Прикажите приготовить, это ей поможет.

Маман выбежала из комнаты, и Алиса взяла мою руку в свои: моя землистая кожа на фоне розовой. Вскоре маман вернулась в сопровождении служанки, несущей поднос с оловянной кружкой. Алиса передала ее мне, и я с трудом выпила зелье, стуча зубами о край. Напиток обжег мне горло и согрел меня изнутри, и постепенно лихорадочный озноб ослабел до легкой дрожи. Маман поставила кружку на поднос и попросила принести хлеб и вино.

– Мадам, – тихо произнесла служанка, – белого хлеба больше нет, только из отрубей.

– Принесите все равно, – прикрикнула на нее маман. Потом она повернулась к Алисе, и в ее темных глазах заиграл интерес. – Как тебя зовут?

– Джилл, мадам.

Маман отпустила ее, одобрительно кивнув, и вернулась в кресло напротив меня.

Голова у меня пухла от мыслей. Я почувствовала, как зашевелился ребенок у меня в животе, словно напоминая о своем существовании, – так захватывает дух, когда карета катится под уклон, не сказать что неприятно. Обхватив живот руками, я погладила его, будто согревая, и мне вспомнились паукообразные закорючки письма доктора, теперь знакомые мне, как собственное имя: «Ее земные дни будут сочтены».

Глава 11

Мы с Алисой поселились вместе в комнате в мезонине, потому что там было тепло – начало лета еще не достигло этого северного края. Для нее принесли и поставили рядом с моей раскладную кровать, и она спала своеобразно, свернувшись на матрасе без подушки. Я заметила это, потому что сама заснуть не могла. Не желая будить ее своим ворочаньем с боку на бок и скрипом кровати, я наконец встала и села у окна.

Думать я могла только о любовнице Ричарда, но чем больше пыталась представлять ее лицо, тем менее четким оно становилось. Однако я была уверена, что прежде никогда ее не видела. Спит ли она в моей старой кровати в Бартоне и ложится ли туда же Ричард, приезжая навестить ее? Всякий раз, когда он, уезжая, целовал меня в лоб, я смотрела из окна, как он скачет в Галифакс, Манчестер, Ланкастер и дальше – Ковентри, Лондон, Эдинбург. На самом же деле – в Бартон, в Бартон, в Бартон.

Слезы теперь наворачивались на глаза быстро, и я старалась потише шмыгать носом, чтобы не шуметь. Я не могла представить свое возвращение в Готорп, но не могла и оставаться здесь, вечной гостьей в доме маман. Я увязла в болоте и тонула. Но пока, сидя у окна и глядя на еще темный парк, не желала думать ни о завтрашнем дне, ни о послезавтрашнем. Я была все еще жива, и мое дитя тоже, ибо теперь оно копошилось, как новорожденный котенок, напоминая о себе постоянно – по правде, я никогда не была одна. Потом я осознала, что если ребенок родится, а я выживу и стану матерью, то больше никогда не буду одна. Эта мысль