Месопотамия - Оливье Гез

если бы им удалось пожениться. Гертруде случалось думать, что он жив. Не его ли она видела тогда в купе поезда во Франции? Не он ли растянулся в гамаке в саду швейцарского отеля на берегу озера? Гертруда находила черты Кадогана на портретах эпохи Возрождения в галерее Уффици во Флоренции, пропорции Давида Микеланджело напоминали ей о пропорциях возлюбленного, по несчастью упавшего в реку. Однажды в Венеции у нее случилась галлюцинация. Со слезами на глазах Гертруда призналась брату Морису, что площадь Святого Марка, полная усатых мужчин в канотье, показалась ей наводненной Кадоганами. За день до этого она упала с моста, когда наблюдала за молодоженами в гондоле. Морис решил дать ей несколько дней отдыха. Несмотря на эти происшествия, Гертруда продолжила путешествовать: по Альпам и Северной Италии с другом из Оксфорда, по французскому Алжиру с отцом, потом по Канаде, Гватемале, Японии, Китаю, Египту и, наконец, в 1897 году вместе с Морисом совершила свое первое кругосветное путешествие.

«Время память о милом сотрет…»[66] – написал Хафиз. «Ложь», – прошептала Гертруда. Она страдала, несмотря на высокую оценку ее трудов и растущее признание в среде востоковедов – они никогда не могли себе представить, что такие грамотные работы могут принадлежать перу дамы. Но женщины в то время не имели возможности ни преподавать в университете, ни делать карьеру, так что жизнь Гертруды расслабленно протекала в Раунтон-Грейндж. Она читала, занималась садом и прохаживалась вокруг фонтана. Гертруда томилась от скуки, ее угнетали короткие дождливые зимние дни. В дневниках она делала записи о всяких мелочах, об уроках игры на фортепьяно для маленького Хьюго, о встрече с портнихой, чаепитии с леди Хэмптон, которая «выковыривала изюм из масляных сконов». Гертруду отвращал крикливый Лондон, «воняющий раскаленным чугуном и сажей, постоянно дымящийся в густом смоге»[67], как написал ее любимый Гюисманс. Люди там были недружелюбны, Гертруда не могла выносить их взгляды, перешептывания и прилипший к ней ярлык «богатенькая дочь Белла, закоренелая холостячка, окончившая Оксфорд с отличием». Настала ее очередь помогать своим очаровательным сводным сестрам готовиться к бальному сезону. Она затягивала корсеты, приютившие перламутровые груди нимф, и помогала надевать длинные шелковые перчатки, которые предстояло целовать их кавалерам. Иногда Гертруде приходилось сопровождать девушек на вечера. Ее подруги одна за другой вышли замуж и, как полагается, произвели потомство. Теперь их от Гертруды отделяла настоящая пропасть. Та им втайне завидовала и ужасно боялась, что останется старой девой, обреченной на томительную одинокую жизнь. Дорогие ей люди умирали один за другим, за исключением ее отца. «Храни его Бог», – молилась агностик Гертруда, проходя мимо церквей. Внезапная кончина тетушки Мэри потрясла Гертруду по возвращении из Берлина, куда ее дядю Фрэнка назначили послом. Чуть позже в родах умерла ее лучшая подруга. Гертруде казалось, что с ранней кончины матери ее преследует проклятье: как будто за видимой безопасностью ее жизни скрывается лабиринт, полный коварных ловушек. В свое время смерть Кадогана подтвердила эту догадку: земля могла уйти из-под ног Гертруды в любой момент. С тех пор она не расслаблялась и всегда оставалась начеку. Любовь была опасна: она могла причинять много боли. Поэтому Гертруда путешествовала.

Она преображалась, как только в сопровождении вереницы носильщиков с сундуками входила в здание вокзала. Запах угля, суета у окошек касс и синяя форма работников Восточного экспресса буквально окрыляли Гертруду. Она мечтала увидеть места, названия которых читала в расписании поездов. Это еще не было свободой – Гертруда по-прежнему не путешествовала в одиночестве, – но благодаря неожиданным поворотам, из которых складывается очарование таких поездок, она сбрасывала оковы, которые душили ее дома. В новых декорациях с Гертруды слетал ярлык богатой чудачки: в пути она была образованной путешественницей. И вот, поднявшись на ют корабля или сидя у окна поезда и глядя вдаль, она дышала наконец полной грудью. Свободный морской ветер успокаивал ее нервы, а стук колес умиротворял. Путешествия были отличным средством от хандры; вдали от дома Гертруда становилась компанейской и увлеченно участвовала в жизни и развлечениях на борту: набрасывала веревочные кольца на колышки, играла в классики, в шаффлборд[68] или бридж, надев маску, танцевала с незнакомцами – такими же, как она, беглецами от жизненной боли и серости.

Как было приятно путешествовать по огромному миру в купе люкс и продлевать детство! Это нравилось Гертруде больше всего. Она собиралась в путь, как школьница готовилась бы к Первому сентября: покупала путеводители Бедекера[69] в Mudie’s, фотоаппарат и складную шлюпку в магазине Генри Хита на Оксфорд-стрит. Путешествие было полно приключений. Приходилось задраивать иллюминаторы в случае бури, есть крекеры с корнишонами и пить говяжий бульон от морской болезни. Ко всему, какие-нибудь бандиты могли украсть ее багаж и украшения. Тогда детективы начали бы расследование, полицейские бы их преследовали, и Гертруда купила бы себе револьвер, который было бы занятно прятать от таможенников. На конечных остановках Гертруду ждали приятные заботы: выбор отеля (Shepheard’s в Каире, Great Eastern в Калькутте), затем – ресторана или музея, которые она посетит на следующий после прибытия день, и покупка цветочных луковиц, которые отправит экспресс-почтой садовникам в Раунтон-Грейндж.

Гертруда не останавливалась. Как пчела перелетает с цветка на цветок, так и она переезжала с места на место, прогоняя от себя грусть и меланхолию. Она поняла, что движение спасительно, после смерти матери, когда отец отправлялся в командировку или в путешествие с Флоренс. Гертруда никогда не сидела на месте. Она каталась на коньках, плавала, ездила на велосипеде, хулиганила… «Настоящий сорванец», – жаловалась гувернантка ее спокойному брату Морису. Гертруда обживалась всюду, где останавливалась. Доставала из чемодана лейку отца, развешивала семейные фото, расставляла в алфавитном порядке свои книги, развешивала чайные и вечерние платья, подкладывала в кровать грелку. И только потом снова пускалась в водоворот событий.

Каждый этап путешествия таил в себе сюрпризы, новые опыты и открытия. Мир был сияющим луна-парком. Гертруда и ее спутницы наряжались, покупали сувениры и шляпы, как у местных, придумывали для себя распорядок дня, который не успевал никому из них надоесть – ведь это было совсем ненадолго. Плавая по поверхности бытия, они с удовольствием читали книги и рассказывали друг другу истории. Ошибки и провалы были простительны – в путешествии можно ошибаться. Все было «забавно», «необычно» или «безумно очаровательно», – как писала Гертруда своим близким.

– Пришелся ли вам по вкусу суп с говяжьим хвостом? – спросил, подняв ложку, дядюшка Чарльза Эдвард, что сидел рядом с Гертрудой за почетным столом молодоженов. – Мне кажется, повар немного переборщил с мадейрой.

Возвращаться