Месопотамия - Оливье Гез

свободными, но при этом были совершенно неотличимы друг от друга, словно кусочки сахара из коробки. Они все учились в Итоне, были вхожи в одни и те же дома Лондона, Индии и Ривьеры. Они были пусты: так боялись оказаться не похожими на других, что все время играли роли и ни о чем не имели своего мнения.

* * *

Одной солнечной сентябрьской субботой 1903 года Уильям и Элизабет подготовили для приглашенных сюрприз. Они убедили Эммелин Панкхёрст и двух ее дочерей прийти на обед, это приглашение обещало наделать много шума в Лондоне: Панкхёрст были лидерами британского движения суфражисток, основанный ими женский социально-политический союз требовал предоставления женщинам избирательного права, запрещенного в объединенном королевстве. Эммелин взяла слово между подачей ростбифа и тарта с ревенем. Суфражистки были настроены бороться и использовать все возможные средства для достижения своих целей. Они были готовы выходить на улицы, срывать заседания, выносить удары, а если понадобится, то и тюремное заключение. «Доверьтесь Богу: Она вас защитит!» – вдохновенно закончила свою речь миссис Панкхёрст. Собравшиеся, среди которых присутствовали несколько new women, читательниц Жорж Санд и Ибсена, стремившихся к сексуальной эмансипации и жизни в соответствии с выбранной ими моралью, горячо ей аплодировали. Гертруда же не стала аплодировать – напротив, резко высказалась против суфражистских идей. Она заявила, что брак и материнство – часть естественного порядка, что женщины не могут быть независимы, потому что ничего не знают ни о политике, ни о дипломатии – сферах, предназначенных мужчинам. «И на то есть все основания», – настаивала она. Женщины еще не созрели, чтобы голосовать. Предоставить им избирательное право – значило подвергнуть британскую демократию опасности…

* * *

– Вы с тех пор изменили свое мнение? – спросил Уильям, наконец повернувшись к Гертруде – видимо, по той причине, что его другая соседка увлеклась поеданием фаршированного устрицами краба. Уильям же к своему не притронулся.

– Ни в малейшей степени, – ответила Гертруда. Она собралась было объяснить почему, ведь в их последнюю встречу подруги Элизабет, «эти фурии», помешали ей закончить свою речь. Но тут раздался звон постукивания вилки о бокал. Это взял слово Чарльз – благодарил своих родителей и восхвалял «прекрасную Молли». Гертруда вдруг вскипела от негодования, ее захлестнула волна гнева на Уильяма, этого слишком красивого мальчишку с кокетливой улыбкой – его намасленные волосы и безупречный пластрон были ей невыносимы, – гнева на этого старого борова Эдварда и на этот нескончаемый ужин, на этих плутократов, изображающих старую английскую знать, и аристократов, которые тушуются перед этими выскочками, на всех этих людей с их уловками, на это самодовольное высшее общество, в котором ей, Гертруде, не было места. Невыносимо захотелось все бросить и уехать к тем, рядом с кем она в последние годы обретала спокойствие, безмятежность и радость – к арабам. Изучая их язык в Иерусалиме в 1900 году, она наконец оплакала Кадогана. Мчась на коне под усыпанным звездами небом или под бледными пастельными облаками вдоль Иордана, в долинах Аврана и красных горах Петры, Гертруда обрела свободу. В пустыне она встретила себе подобных: выносливых, недоступных, романтичных, мятежных хранителей традиций и скитальцев – бедуинов.

14

Дамаск, 10 октября 1919 года

Она бы с удовольствием и дальше наблюдала за курильщиками наргиле и игроками в нарды, сидящими в кафе возле городского парка. Гертруда с досадой вздохнула и допила лимонад. Еще двадцать лет назад ее очаровали здешние многоцветные улочки и наполнявшие их люди. Она любила вкус белого кофе[72] с как следует растворенным миндальным сиропом и с удовольствием вдыхала насыщенные ароматы кардамона, горячих углей и зиры, что окутывали арабские города. Обитатели этих мест были милы, скромны и с радушием встречали Гертруду. Здесь изменилась ее жизнь: она нашла свое место и смысл своего бытия, нашла саму себя. Как и Лоуренс, Гертруда в каком-то смысле была в долгу перед жителями этих земель.

Она отправилась в британское консульство в мусульманский квартал[73] – у нее там была назначена встреча. В час послеобеденного отдыха Дамаск притих. На фасадах пыльных зданий легко колыхались флаги арабского восстания с красным треугольником на черно-зелено-белом фоне. Путь Гертруды лежал мимо заброшенного Османского банка. С тех пор как она была здесь в последний раз, до войны, город стал грязнее, а люди – беднее, угрюмее и тревожнее. Черные тени скользили вдоль стен мечети Омейядов[74]. Женщины с татуировками цвета индиго несли на руках чумазых детей, мужчины в фесках укрывались от солнца под козырьком у гробницы Саладина и ждали, когда мавзолей снова откроется. Они злобно зыркнули на проходившую мимо Гертруду. Повернув налево, она разминулась с группой английских солдат, потом – с арабским патрулем, наконец, заметила стонущего нищего и дала ему несколько монет. Затем прошла через Райские ворота[75] и оказалась у входа во дворец. Консул проводил ее в тенистый двор. Журчал фонтан. За столом под сливовым деревом сидели три араба в военной форме и в ожидании Гертруды лакомились сладостями.

Это были далеко не последние люди из правительства эмира Фейсала, который с переменным успехом управлял Дамаском последний год. «Месопотамцы, дельные ребята», – сказал о них один генерал, бывший коллега Гертруды по Арабскому бюро, с которым она три недели назад встречалась в Каире.

Гертруда провела семь месяцев в Европе – перед тем как вернуться в Багдад, она разведывала обстановку в регионе. В Египте царила напряженная атмосфера: после того как весной британцы выслали лидера египетских националистов на Мальту, страну охватили кровавые протесты. Дома и магазины англичан грабили, на солдат нападали, а полиция встала на сторону манифестантов, среди которых – и это исключительный случай – были женщины. Весь Египет оспаривал навязанный Лондоном в 1914 году статус протектората и требовал обещанного права на самоопределение. В надежде восстановить порядок англичане ввели в Египте военное положение и направили туда генерала Алленби.

– Достигнутое равновесие очень шатко, – сказал Гертруде бывший коллега, – пусть вас не обманывает тишь да гладь вокруг. Они пили чай на террасе отеля Mena House, красное солнце садилось за пирамидами Гизы. Цветущие бугенвиллеи и общество космополитов – подписчиков газеты «Аль-Ахрам» – создавали иллюзию безмятежности, защитный кокон, сберегавший от тревог. – Всего за несколько десятилетий мы основательно модернизировали страну. Казалось бы, египтяне должны нас благодарить, а не оказывать нам сопротивление. Но я вас удивлю, мисс Белл: по сути, я их понимаю. Эти люди здесь на своей земле. Британцам надо сохранить контроль над Суэцким каналом и нильскими торговыми