Месопотамия - Оливье Гез

к реальности всегда было нелегко, а в тот вечер – и подавно. Гертруда только что вернулась из второго кругосветного путешествия, на этот раз со своим сводным братом Хьюго. Они побывали в Индии, где участвовали в торжественной церемонии Дурбар, в Афганистане, в Бирме, Сингапуре, Голландской Ост-Индии, Сеуле, Шанхае, Токио, Осаке, прокатились на рикше, пересекли Тихий океан на борту судна «Императрица Китая», потом перешли через Скалистые горы, посетили Чикаго, который Гертруда возненавидела, Квебек и, наконец, прибыли в конечный пункт – Бостон, откуда Гертруда и Хьюго отправились в Ливерпуль.

Эдварду, не сводящему глаз с тюрбо под румяной корочкой, Гертруда рассказала, как в Пекине один русский князь поведал ей, что у царя вызывает беспокойство активность Японии в Желтом море. Шестидесятилетнему собеседнику было ей нечего ответить. Этот бонвиван с бутоньеркой из хризантемы сказал, что никогда не уезжал дальше Марианских Лазней, где лечил ожирение. «Причем безрезультатно», – подумала Гертруда, взглянув на его выпирающий из сюртука живот. Потом Эдвард добавил, что не любит газеты – подобное чтение его «вгоняет в тоску».

– Кстати, о русских, – сказал он, поставив на стол бокал Кортон-Шарлемань, – в прошлом году я встретил на водах счастливого человека, который коротал время, охотясь на своих землях.

Парфорсная охота была последней страстью дядюшки Эдварда после того, как тот овдовел. Он описал Гертруде одно за другим свои ружья, коней и собак из своей своры и рассказал, как «прекрасно звучит рог» на морозном осеннем рассвете, когда он со своими друзьями, «образцовыми джентльменами», устраивает в подлеске засаду на птицу. Кстати, у него большой замок в Котсуолде. Почему бы Гертруде не провести там в апреле уикенд «с ее очаровательной сестрой и Чарльзом»? Там просто замечательно – она не будет знать никаких забот и сможет посетить саксонские церкви и фермы елизаветинских времен…

– Вы могли бы насладиться прекрасной английской весной в долинах, поросших каштанами. – Дядюшка Эдвард провел рукой по багровой лысине и не без гордости предложил Гертруде сигарету, раскрыв перед ней свой портсигар из розового золота. Он присматривал за ней с самого начала ужина, велел лакеям следить, чтобы ее бокал не пустел, и приносить чистейшую пепельницу каждый раз после того, как мисс Белл покурит. Эдвард сделал комплимент ее лиловому платью: – Прекрасный наряд любимого цвета моей покойной матушки и королевы Виктории, вы и сама об этом знаете, мисс Белл, Гертруда, если позволите.

С некоторых пор Гертруда нравилась аристократам вроде Эдварда – вдовцам или старым холостякам, которые жаловались на сквозняки, свистящие зимой в коридорах их домов, и накалывали горошек на вилку. Уплетая за обе щеки перепела, фаршированного, как ортолан, – трюфелем и фуа-гра, – Эдвард (уже не первым) решил, что сумеет заставить Гертруду остепениться. Они бы мирно коротали век, охотясь на тетерева и куропатку в конце августа, фазана в начале осени, «в неспешном ритме посевов и сборов урожаев старой Англии, который новое время так и норовит поторопить». Гертруда вежливо его слушала. Но боже, как он ей наскучил – ей, в последние годы открывшей для себя альпинизм и адреналин горных вершин!

Гертруда даже чуть не погибла летом 1902 года, восходя на Финстераархорн[70] по его северо-восточной стене, чего никто раньше не делал. Мисс Белл и двух ее проводников во время восхождения застала снежная буря, сошла лавина, ничего не было видно, так что альпинисты не могли ни продолжить подъем, ни спуститься с ледника. Дул сильный ветер, они укрылись на скользком выступе, который чудом выдержал вес всей компании. Альпинисты провели там шестнадцать часов – промокшие до костей, с окоченевшими от холода ногами и руками, без спичек и фонаря. Чтобы выжить, у них были только горсть изюма, немного сыра и фляга с вином. Когда они спустились, люди в долине не поверили своим глазам. Гертруде не удалось покорить Финстераархорн, но она стала местной легендой. Провожатые были поражены ее хладнокровием, стойкостью и силой. «До чего удивительная маленькая женщина», – думали они. Всего за четыре сезона Гертруда поднялась на самые высокие вершины бернского Оберланда, причем на одну из них совершила восхождение первой, эту вершину назвали в ее честь: Гертрудшпитце.

Путешествия, альпинизм… Гертруда неустанно бросала себе вызовы и отправлялась навстречу новым приключениям. Между тем она не отказывалась от мысли о свадьбе. Но что-то шло не так. Ее поведению не хватало озорства, а взгляду – порока. В ее улыбке не было иронии. Гертруде не хватало игривости, она совсем не умела флиртовать. Ей было не по себе с мужчинами, особенно похожими на того, что сидел слева от нее на ужине в честь свадьбы Молли и Чарльза.

Уильям, свидетель со стороны жениха, вертел толстую сигару между пальцев и с самого начала обеда делал вид, что не замечает Гертруду. А ведь они были знакомы, появлялись на одних и тех же приемах в домах Мейфэра и Кенсингтона. Уильям и его супруга Элизабет, пышнотелая красавица, чье декольте украшало бриллиантовое колье-ривьера[71], были очень видной парой в эдвардианском Лондоне. Уильям был одним из финансистов, которые принимали участие в выстраивании мировой экономики. Он работал в круговороте огромных потоков валюты, ценных бумаг и сырья. Брокерская компания Уильяма на Ломбард-стрит – в самом сердце Лондонского Сити – предоставляла кредиты и инвестировала миллионы фунтов стерлингов в колонии империи и в Аргентину – страну, на которую он делал ставку: обустройство нового мегаполиса Буэнос-Айреса требовало огромных финансовых вливаний. Они могли бы отлично окупиться. У Уильяма были знакомства при дворе, он ездил на автомобиле и ужинал в отеле Savoy. Его жена, известная светская львица, была внучкой основателя Восточной телеграфной компании, через которую проходили огромные потоки коммерческой информации, которую ее муж-финансист использовал для обогащения. Супруги считали себя современными свободомыслящими людьми и проводили лето в Монте-Карло. В своем поместье в Норфолке они принимали отпрысков старинных аристократических родов, недавно получивших титул промышленников, шикарную богему из Челси и Блумсбери, артисток из Вест-энда и популярных исследователей. Чтобы не отстать от моды, просто необходимо было появляться на их приемах в саду. Ироничные молодые люди там попивали пунш или виски, едко шутили и смеялись во весь голос. Среди гостей можно было встретить и известного художника Джона Сингера Сарджента, которого здесь называли просто Джон.

В один уикенд Гертруда пришла с Молли на подобный вечер. Она быстро почувствовала пренебрежение или даже неприязнь тамошней публики. На нее смотрели как на героиню Диккенса, лишенное красоты и остроумия ископаемое из викторианской эпохи. Гертруда оказалась в окружении прожигателей жизни, которые считали себя