Обычай страны - Эдит Уортон

– Если речь об обольщении – да. Но он неутомим, когда дело доходит до развлечений, а Ундина их обожает.

Ральф не ответил, но и раздражения не выказал. Только взял ее за руку и поцеловал на прощание; она отвернулась, не произнеся ни слова.

Приближался день отъезда, и Ундина была так поглощена туалетами, что почти не думала о развлечениях. С утра и поздно вечером она уединялась с портными и упаковщиками – даже опытной Селесте не доверялись все новые сокровища, – и Ральф, проклиная свою слабость, – почему он не ограничил ее? – искал утешения в музеях и галереях.

Он никак не мог донести до нее серьезность новых долгов, хотя знал, что она прекрасно понимает ценность денег. Она научилась торговаться, сбивать цену, уходить от оплаты, одерживать победу над мелкими торговцами и склонять крупных идти на уступки – но, как казалось Ральфу, не для того, чтобы ограничить траты, а лишь за тем, чтобы растянуть удовольствие от трат. Эта ее черта причиняла ему боль. Он попытался насмешками отучить ее от этого. Однажды сказал, что у нее рука скупца, и в качестве доказательства показал, что пальцы, пусть и мягкие, не гнутся назад, а розовая ладонь не желает раскрываться. Но она резко возразила, что в этом нет ничего удивительного: со дня свадьбы она только и слышит, что об экономии; на это ему нечего было ответить. Торговцы продолжали осаждать их квартиру, и Ральф, нередко возвращаясь поздно вечером, вынужден был обходить острые углы матовых черных коробок и шатающиеся пирамиды картона, постоянно расшаркиваться со шляпницами или скрываться от стройных, окутанных сладким, пряно-древесным ароматом продавщиц. Он не сумел бы назвать нужды, которые удовлетворяли эти посетительницы, но очередное появление в их рядах господина со светлой бородой дало ему почву для новых страхов. Ундина заверила его, что отказалась от мысли подобрать новую оправу для украшений, и их давно пора было вернуть; однако когда он начал расспрашивать, она упомянула задержки и «мелкие неприятности», и вообще во всем виноват он: не думает же он, что она покупает украшения «для удовольствия», ведь ей прекрасно известно, что платить нечем!

Но мысли Ральфа не всегда были мрачны. Настроения Ундины по-прежнему заражали его, и когда она была счастлива, что-то в нем отзывалось легкостью. Даже когда ее развлечения казались ему слишком примитивными, он наслаждался их отражением у нее на лице. Вот только, оглядываясь назад, он видел пустоту, бессмысленность даже в минуты взаимопонимания и нестираемые следы, оставленные каждым расколом между ними. И все же он воображал, что однажды равновесие будет восстановлено, и когда она обретет более утонченные ценности, в ней откроются новые глубины.

Он размышлял о чем-то в этом духе, когда за день до отъезда пришел домой, чтобы помочь ей с последними приготовлениями. Она умоляла его оставить ее в этот день одну в их забитой вещами гостиной, куда все еще доставляли припозднившиеся свертки. Когда он вернулся, уже почти стемнело. Прошлым вечером она была бледна и нервозна и в последний момент отменила ужин с Шэллумами в ресторане где-то в парижских предместьях. Не в ее характере было упустить такую возможность, и Ральф слегка встревожился. Но стоило объявиться упаковщикам, как она вновь была на ногах, командуя всеми, и он удалился с той же покорностью, как мистер Спрэгг еще в Апексе, дожно быть, сбегал от бурной «генеральной уборки».

Войдя в гостиную, он застал там прежний беспорядок. Все до единого стулья скрывались под разбросанными платьями, упаковочная бумага торчала из распахнутых сундуков, а Ундина лежала с закрытыми глазами на диване среди роскошных туалетов.

Когда он вошел, она подняла голову, а затем вяло отвернулась.

– Бедная моя девочка, что случилось? Неужели еще не закончили?

Вместо ответа она уткнулась лицом в подушку и разразилась слезами. От ее судорожных рыданий волосы рассыпались по плечам, а руки, вцепившиеся в подлокотник дивана, будто отталкивали его от себя, словно любое прикосновение было ей невыносимо.

Ральф беспокойно склонился над ней.

– В чем дело, дорогая? Что произошло?

В памяти всплыла ее вчерашняя усталость – озадаченный, затравленный взгляд; и этот образ оживил в нем смутное ощущение чуда. Он считал себя не слишком обремененным банальными идеями о священном воздействии материнства, и для того, чтобы не особенно радоваться новостям, которые, как он подозревал, она могла ему сообщить, существовало множество причин; но любимая женщина для мужчины – всегда особый случай, и все, что происходило с Ундиной, было особенным. Если с ней произошло именно это… Да это же прекрасно и божественно! Сейчас он не чувствовал ничего иного.

– Дорогая, скажи, в чем дело, – взмолился Ральф.

Она продолжала всхлипывать, словно не слыша, а он ждал, пока пройдет этот приступ возбуждения. Не желая говорить общепринятых в данном случае фраз, он хотел бы сжать ее в объятиях и выразить всю глубину своих чувств в долгом поцелуе.

Вдруг она выпрямилась и в отчаянии повернулась к нему.

– Что ты так на меня уставился, во имя всего святого? Любому ясно, в чем дело!

Он содрогнулся от тона Ундины, но ухитрился завладеть ее рукой. Они замерли в тишине, глядя друг другу в глаза.

– Ты правда так расстроена? – наконец начал он, прекрасно сознавая, сколь невыразителен его голос.

– Расстроена? Расстроена?.. Я… я… – Она отдернула руку и снова зарыдала.

– Но Ундина, дорогая… Со временем ты почувствуешь себя иначе, я знаю!

– Иначе? Иначе? Когда? Через год? Это займет год – целый год жизни! Какая мне разница, как я буду чувствовать себя через год?

Холодность ее тона пронзила его. Это не просто нервная реакция; это твердая, взвешенная обида. Ральф бросился на поиски оправданий, смягчающих обстоятельств – чего угодно, лишь бы вернуть ей немного тепла!

– Кто знает? В конце концов, может, это ошибка.

Ее лицо не засияло в ответ. Она устало отвернулась.

– Милая, ты не думаешь, что могла ошибиться?

– Ошибиться? Как, по-твоему, я могла ошибиться?

Даже в эту минуту смятения его поразила ее ледяная уверенность. Откуда она могла знать наверняка?

– То есть ты спрашивала… Советовалась…

От иронии происходящего ему сдавило горло. Такие же слова он мог бы произнести в какой-нибудь неприятной тайной беседе – но ведь он говорил с собственной женой!

Она мрачно ответила:

– Я знаю, что не ошиблась.

Вновь последовала долгая пауза. Ундина лежала неподвижно, закрыв глаза, и только нервно постукивала пальцами по подлокотнику. Ральф сжимал ее холодную ладонь, через которую постепенно впитывал влияние мыслей, крутившихся у жены в голове: чувства