Обычай страны - Эдит Уортон

– Значит, это все, что ты чувствуешь? – наконец спросил он не без горечи, будто стараясь отгородиться от собственных – таких же – мыслей. Он встал и отошел. – Только это? – повторил он.

– Ну а что еще, по-твоему, я должна чувствовать? Если хочешь знать, меня ужасно тошнит. – Рыдания вновь сотрясли ее тело.

– Дорогая моя бедняжка… Бедная девочка… Мне так жаль – очень жаль!

Его бессмысленные причитания действовали ей на нервы. Он понял это, когда по ее телу пробежала дрожь – словно легкая рябь на спокойной воде, предвещавшая порыв ветра. Она вскочила и накинулась на него.

– Жаль – тебе жаль? Тебе жаль? Да тебе-то, во имя всего святого, какая разница? – Отступив на несколько шагов, она подняла тонкие руки. – Посмотри на меня, посмотри, как я выгляжу… Как я буду выглядеть! Не ты будешь ненавидеть себя все больше и больше каждое утро, встав с постели и глядя на себя в зеркало! Твоя жизнь никак не изменится! А во что превратится моя за эти долгие месяцы? Только я прошла через все беды, загоняла себя до смерти, чтобы получить все это… – Она обвела комнату трагическим жестом. – Только подумала, что вот вернусь домой и стану радоваться жизни, красиво выглядеть, снова выходить в свет, получу хоть немного удовольствия после всех наших треволнений…

Ундина рухнула обратно на диван и опять разрыдалась.

– И что мне теперь толку от этого барахла? Даже смотреть на него не могу! – причитала она, закрыв лицо руками.

XIV

Студия мистера Клода Уолсингэма Поппла выгодно отличалась от прочих тем, что орудия его возвышенного ремесла не слишком ее загромождали, и в одном из углов с мягкой мебелью всегда хватало места для замысловато оформленного чайного столика, уставленного самыми разнообразными и соблазнительными сэндвичами и пирожными.

Мистер Поппл, как и все великие люди, прошел через огонь и воду, но его репутацию навсегда закрепил вердикт богатого клиента, который, совершив вылазку в другие области портретного искусства, на основе полученного опыта авторитетно заявил, что Поппл – единственный, кто умеет «писать жемчуг». Для моделей, которые придавали этому первостепенное значение, еще одной заслугой художника было то, что искусство для него всегда было подчинено изяществу – как на полотне, так и в жизни. «Неряшливая» сторона ремесла художника не проявлялась ни в его студии, украшенной дорогими ширмами и гобеленами, ни в его картинах; хваля его работу, часто говорили, что он единственный, кто поддерживает студию в такой чистоте, что дама может позировать ему в новом платье.

Мистер Поппл искренне считал, что над личностью художника всегда должна доминировать личность мужчины. По его мнению, квинтэссенция хороших манер состояла в том, чтобы написать картину так же легко, как зажигаешь сигарету. Ральф Марвелл как-то сказал о нем следующее: начиная работу над портретом, он всегда закатывает манжеты и говорит: «Дамы и господа, вы видите, что здесь совершенно ничего нет», – а миссис Фэйрфорд в дополнение к этому описанию определила его искусство как «художества быстрого приготовления». Однажды декабрьским вечером, года через четыре после первой встречи мистера Поппла с Ундиной Спрэгг из Апекса, у него в студии не было даже символической утвари; о недавней художественной деятельности свидетельствовал лишь портрет миссис Ральф Марвелл в полный рост. С высоты мольберта и в обрамлении узорчатой рамы та взирала на дверь с видом хозяйки, принимавшей гостей от имени мистера Поппла.

Сам художник, одетый в костюм из мышино-серого полубархата, который был ему очень к лицу, только что отошел от картины и занялся чайным сервизом; его место заняла куда более грузная фигура мистера Питера Ван Дегена. Втиснутый в пальто по последнему писку моды, он стоял перед портретом с видом первого гостя.

– Да, хорошо… Чертовски хорошо, Попп; волосы ты превосходно сделал, так и струятся! Но жемчуг маловат, – заявил он.

С небольшого возвышения за мольбертом послышался легкий смешок.

– Конечно, маловат! Но это не его вина. Бедняга, не он же мне их подарил!

С этими словами миссис Ральф Марвелл встала с монументального позолоченного кресла в псевдовикторианском стиле и подошла к Ван Дегену в облаке ниспадающей свободными складками ткани.

– А мог бы – в уплату за привилегию написать ваш портрет! – воскликнул тот, переводя выпученные глаза с копии на оригинал.

Они с миссис Марвелл обменялись взглядами, словно в знак взаимопонимания, и он перешел к критическому изучению ее персоны. Для портрета она надела нечто легкое и сияющее, и в холодном свете студии длинный изгиб ее шеи выглядел белоснежным на фоне ткани. В золотисто-рыжих волосах мерцали, подобно звездам, бриллианты.

– Привилегию написать мой портрет? Боже, это я должна платить! Он вам скажет, что дарит мне картину, но, как думаете, сколько это стоило? – Она коснулась пальцем сверкающего платья.

Ван Деген окинул ее взглядом, полным циничного наслаждения.

– Дороже, чем само платье?

Она пропустила аллюзию мимо ушей.

– Конечно, деньги берут за покрой…

– За то, что скрывают? Так и надо, правда, Попп?

Ундина восприняла замечание с прохладным презрением, но мистер Поппл обиделся.

– Мой дорогой Питер… честное слово… ты же понимаешь, для художника это вопрос цвета, рисунка, а для мужчины вопрос чести не поддаваться обольщению.

Мистер Ван Деген ответил на возражения звуком, содержавшим едва ли не вульгарную насмешку, но Ундина испытала радостный трепет при взгляде, которым ее наградил портретист. Ей льстило внимание Ван Дегена, и она находила его наглость остроумной, но красноречие мистера Поппла заставляло ее сиять. Проведя в свете более трех лет, она по-прежнему думала, что он «говорит красиво», словно герой романа, а насмешливые замечания, которые отпускали в его адрес друзья ее мужа, приписывала зависти. Его речи казались ей умными, а горячее желание делиться с ней своими мыслями приятно контрастировало с возрастающей склонностью Ральфа держать их при себе. Восхищение Поппла она воспринимала как ненавязчивый пример того, как мог бы ее воспринимать Ральф, если бы на самом деле «понимал ее». Следующим шагом Ундины стало приписать все свои прошлые ошибки подобному непониманию. Удовлетворение, которое даровала ей эта мысль, побудило ее сообщить художнику, что лишь он один умел пробудить ее «высшее естество». Он заверил ее, что память об этих словах будет отныне освящать его жизнь, запятнанную, как он намекнул, ужасными, мрачными ошибками. Ундину тронула мысль о своем очистительном воздействии.

Именно так мужчина должен говорить с настоящей женщиной – но сколь мало знакомых ей мужчин владели этим секретным умением! В