Обычай страны - Эдит Уортон

первые месяцы брака Ральф тоже был красноречив, даже цитировал поэзию, однако беспокоил ее сложным полетом мысли и странными аллюзиями (в незнакомом ей всегда чудилась насмешка), а поэты, чьи строки он цитировал, писали только для посвященных, и их трудно было понять. Мистер Поппл в своей риторике опирался на более привычные источники и нередко сдабривал ее отсылками к любимым цитатам и трогательным отрывкам из «Пятого букваря»[9]. Более того, с художественными навыками в нем сочеталась литературная грамотность того же уровня: он был прекрасно знаком с современными романами и даже почитывал легкие мемуары, в которых исторические персонажи являлись в декорациях «Королевской колдуньи» или «Страсти во дворце». Мастерство, с которым мистер Поппл обсуждал роман дня, особенно в том, что касалось чувств героя и героини, давало Ундине ощущение интеллектуальной деятельности, тогда как Марвелл считал подобные произведения легкомысленными. «Страсть», как будто намекал художник, доминировала бы в его жизни, если бы ее не смягчало возвышенное рыцарство, а также чувство, что такая острая, эмоциональная натура, как у него, всегда должна «оставаться в тени».

Ван Деген заинтересовался подносом с коктейлями, стоявшим возле чайного столика, а Поппл, повернувшись к Ундине, возобновил беседу. Зачем же, спросил он, упоминать при других чувства, которые могут понять лишь немногие? Среднестатистический человек – везучий дьявол! – (тут он бросил сочувственный взгляд в спину Ван Дегену) – так вот, среднестатистический человек ничего не знает о яростном противостоянии высшей и низшей природы; даже женщина, чей взор разжег сей пожар, – много ли она знает о его буйстве? Знает ли она, безрассудно поинтересовался Поппл, как часто суть художника теряется в мужчине – как часто мужчине приходилось бы закусить удила, если бы не взгляд ее глаз, вызывающий к жизни какое-то священное воспоминание, возможно, урок, выученный с юных лет благодаря матушке?

– Послушай, Попп, это матушка тебя научила так смешивать коктейли? В таком случае снимаю перед старушкой шляпу, – перебил Ван Деген, причмокивая.

Художник, нервно проведя рукой по волосам, пробормотал:

– Черт возьми, Питер, для тебя что, не существует ничего святого?

Ундина была довольна своей способностью вызывать такие эмоции. Если бы ей самой пришлось постоянно изъясняться, как Поппл, она бы быстро выбилась из сил, но ей нравилось его слушать и еще больше нравилось, когда другие слышали, что он ей говорит.

К Ван Дегену она испытывала иные чувства. У них было больше общего, хотя его манеры льстили ее тщеславию меньше, чем манеры Поппла. Она чувствовала, с каким презрением Ван Деген относится ко всему, чего не понимает или не может купить; только такой «престиж» производил на нее впечатление. Как и раньше, когда у нее было меньше опыта, он был для нее наставником в светских науках – таким она когда-то воображала Ральфа Марвелла. За три года брака она научилась проводить различия, не укладывающиеся в категории девичьего восприятия. Она обнаружила, что отдалась ограниченному и старомодному, тогда как будущее – за броским и развязным. Она связала себя с теми, кто занят безнадежным делом, или – используя более близкий ей образ – сняла ложу в опере в неподходящий день. Все это раздражало ее и ставило в тупик. Идеалы Апекса основывались на мифе о «старых семействах», которые правили Нью-Йорком с трона традиций, уходивших корнями во времена Революции, тогда как нувориши почитали их как феодальных господ. Но опыт давно доказал ей, что это сравнение обманчиво. Разделение мира на тех, кого «принимают» и «не принимают», к которому привыкла миссис Марвелл, устарело так же, как средневековая космогония. Кто-то, кого не принимали обитатели Вашингтон-сквер, мог находиться в эпицентре социальных систем далеко за пределами их понимания и быть так же равнодушен к их мнению, как созвездие – к расчетам астрономов. И все эти системы радостно вращались вокруг главного золотого солнца.

С тех пор, как они с мужем вернулись в Нью-Йорк, Ундина порой испытывала соблазн причислить свой брак к тем ненавистным ранним ошибкам, от которых замужество должно было ее освободить. Не имея привычки обвинять в чем-либо себя, она очень скоро возложила вину на Ральфа. На этой стадии жизненного пути вопрос: «Что может юная девица знать о жизни?» – доставлял ей болезненное удовольствие. Болезненность усугублялась тем, что каждый из друзей, кому она задавала этот вопрос, уверял ее: будь у него такая возможность, он бы спас ее от разочарования.

Наиболее ясно она осознала свою ошибку в тот день, когда мистер Поппл пригласил гостей посмотреть на ее портрет.

Кое-кто из ключевых фигур в компании Ундины откликнулся; почти все они пользовались привилегиями, которых она жаждала, что вызывало в ней раздражение. Например, молодой Джим Дрисколл, наследник рода, и его невысокая, полная, недоверчивая супруга: они ненавидели свет, но принимали все приглашения, чтобы никто не подумал, будто их не пригласили; «красавица миссис Беринджер» – прелестное, бесцельное создание; по словам Лоры Фэйрфорд, бедняжка содержала приют для бездумных суждений, которые сама была не в состоянии понять; малыш Дикки Боулз, которого все приглашали, потому что он «знал, что сказать», когда другие молчали; чета Шэллумов, только что вернувшаяся из Парижа и притащившая с собой растерянного дворянина, вроде бы «графа», который начинал беседу с осторожностью путешественника, предлагающего бусы дикарям; и, помимо этих выдающихся персон, те, кто появлялся везде и всюду, потому что научился привлекать внимание света.

Подобная компания льстила не только модели, но и художнику, ибо единодушие их суждений составляло грозную общественную силу. Никто из присутствующих не был обременен никакой личной теорией искусства; от портрета им требовалось лишь, чтобы костюм выглядел «как в жизни», а лицо – не совсем так. Долгий опыт написания идеализированной плоти и реалистичной ткани позволял мистеру Попплу удовлетворить оба требования.

– Черт подери, – в порыве вдохновения произнес Питер Ван Деген, стоявший перед мольбертом, – главное в портрете мужчины – уловить сходство, это всем известно; но женщина – другое дело. Изображение женщины должно быть усладой для глаз. Кому оно нужно, если это не так? Все эти знаменитости, пишущие в так называемом реализме… Как их портреты смотрятся в гостиной? Думаете, они когда-нибудь задаются этим вопросом? Им все равно – не им же жить с этими штуками! Да и вообще, что они могут знать о гостиных? У многих из них даже нет костюма на выход. В этом превосходство старины Поппа – он знает, как мы живем и чего хотим.

Художник встретил эту речь смущенным ропотом, а публика – горячим одобрением.

– К счастью, в данном случае, – начал Поппл (и тут же поспешно добавил: «Как