До последнего часа - Марина Владимировна Лебедева

– Может, тебе парик прикупить, раз причесываться не любишь? – участливо спросил он.

Я ужаснулась: кофту-то с головы сорвать успела, а вот прическа… Я поспешно метнулась к зеркалу. О, ужас! Вид был такой, будто та, Лизина ворона, старательно потопталась на моей голове.

– Ты зря волнуешься, тебе идет. В лохматых женщинах есть что-то дикое, необузданное, первозданное, – перечислял он с явным удовольствием. – Именно таких красоток пропускали в пещёру вперед. Саблезубый тигр сначала каменел, потом пугался и выметывался из нагретого местечка. Всё! Хата свободна! Даже за квартиру платить не надо.

Как бы ни было мне обидно, но лучше не спорить, не перечить и не возмущаться, иначе пещёрная тема затянулась бы на полчаса минимум. Главное, чтобы до возвращения Сашки он вволю натешился надо мной. Мне и от одного несладко, а от двоих-то вообще убежишь.

– Хорошо, что ты раньше пришёл, птенца освободил, – как можно более ровно сказала я.

– Да, хорошо. Ты прости, что не сразу тебя узнал. – Он пытался сдерживаться, но губы его дергались в беззвучном танце. – Я в современной моде не очень разбираюсь. Не думал, что сейчас такое… носят.

И тут он не выдержал. Он смеялся так, что даже крышечка на заварном чайничке стала вздрагивать. Кроме «прости меня, дурака» он ничего не мог выговорить. Глядя на него, и мне самой стала смешно. Я поставила себя на его место. Приходишь домой, ничего не подозреваешь, а тут тебя такая чучела встречает. Именно «чучела», потому что женского рода-племени. Оказывается, с пещёрных времен такая мода на лохматых прижилась.

Просмеявшись, он пытался пояснить, почему пришёл раньше:

– А я чего-то вдруг внезапно заскучал по дому, по тебе. Дай, думаю, заскочу. И ведь не зря! Сердце подсказало, что помощь моя нужна. Ты даже не представляешь, как я люблю сюда приходить. Ты встречаешь всегда такая разная, неожиданная, иногда неопознаваемая. С овсянкой тоже хорошо получилось, – и опять закатился, насмешник, вспоминая мой очередной конфуз.

Я нахмурилась и, вероятно, надула губы бантиком. Всё чаще взгляды мои обращались к венику как орудию усмирения. Он заметил и прекратил.

– Всё. Прости. Больше не буду. Наташка, ты даже не представляешь, какая ты милая. В любом образе.

Потерпи, миленький

На следующую же ночь освобожденные разведчики были тайно вывезены из города, так как оставаться дольше здесь было опасно. Просто чудом кажется сейчас то, как они были освобождены, как их прикрывали во время облавы. Теперь им осталось переправиться через линию фронта, чтобы передать добытые сведения и документы, похищенные Михаилом.

Сегодня он был мрачнее тучи: за всё утро не сказал ни одной шуточки и, против обыкновения, никого не поддел. Михаил напряженно молчал и думал о чем-то спорном. На лбу то и дело появлялись складки: продольные, видимо, были аргументы «за», поперечные – «против».

– Постарайтесь сегодня никуда не выходить без крайней нужды, – это была его самая длинная фраза за всё утро.

Переждав часа два после его ухода, я собралась выйти из дома. Мне не терпелось посмотреть, что делается в городе. Я же не ребенок, чтобы держать меня взаперти. Между прочим, из нас троих только у меня документы были настоящими. Даже если попаду в облаву, отпустят – я же работаю в немецком госпитале.

В городе действительно творилось что-то неладное: навстречу мне попадались редкие торопливые прохожие с испуганными лицами, они боязливо оглядывались, стараясь не сбавлять шаг. Было ощущение, что в воздухе нависло что-то страшное.

С недавнего времени я жила как бы в двух мирах: один – маленький, уютный, ограниченный забором, где меня всячески оберегали; и другой – огромный и враждебный, куда я попадала сразу же после выхода за ворота. С одной стороны – кругом был враг, жестокий, беспощадный; с другой – люди, которые считали меня (ох! и язык не поворачивается кем).

Чувство самосохранения подсказывало, что лучше вернуться, пока не поздно. Но я старалась убедить себя в том, что это всего лишь трусость, которую надо преодолеть.

Подойдя ближе к рынку, я с облегчением заметила среди немецких патрулей знакомую высокую фигуру. Я подошла ближе. Михаил проверял документы. Ознакомившись с моим аусвайсом, который взял не глядя, он недоуменно поднял глаза.

Я рассчитывала, что он обрадуется встрече или хотя бы улыбнется. Но он, напротив, рассердился и, как мне показалось, даже позеленел от злости.

– Та-ак! – угрожающе протянул он, возвращая документ.

Быстро оглянувшись по сторонам, Михаил бесцеремонно схватил меня за руку и оттащил в сторону.

– Где ты должна быть? – больно стиснув плечи, он чуть не вдавил меня в полукруглую каменную арку. – Жить надоело? Марш домой!

Я обиженно развернулась, чтобы уйти, но Михаил остановил:

– Стой! Садись в мотоцикл, – коротко скомандовал он. – Сам отвезу.

Что-то сказав краснощекому обер-лейтенанту, Михаил чуть ли не силой затолкал меня в люльку мотоцикла и направил его в сторону дома.

Я уже раскаивалась в своем поступке и мучительно старалась придумать оправдание своему появлению на улице. Лишь бы Сашка не выдал. Он не должен. Главное теперь – врать в одной тональности.

Изредка взглядывая на четкий профиль водителя, я уже трепетала, опасаясь справедливого нагоняя.

Михаил «сорвал собаку» на меня уже с порога:

– Что ты себе позволяешь?! Ты была на волосок от смерти! Ты понимаешь это? – Голос его гремел, как громовые раскаты. – Весь рынок оцеплен – мышь не проскочит. Людей загоняют собаками в фургоны. Всех. Без разбора. Включая младенцев. И газами травят, чтоб на патроны не тратиться. До места довозят уже трупы! – Его глаза вместо голубых стали тёмно-синими. В их глубине закипал гнев, который он старался сдержать. – Я же предупреждал!

Я съежилась от его взгляда, но как можно более спокойно возразила:

– У меня же документы в порядке.

В ответ он устало простонал:

– Какие документы?! Там работает зондер-команда СС!

Бросив взгляд на часы, Михаил грубо схватил меня за руку и силой посадил на стул, затем сорвал бельевую веревку с гвоздя и бросил мне на колени, жестко приказав Сашке:

– Привязать к стулу покрепче. Отпускать только по нужде и то под конвоем. Приду – разберусь.

Уязвленная его грубым обращением, я вспылила:

– У меня и так все руки в синяках. Именно так поступает настоящий мужчина, – и отвернулась, давая понять, что разговаривать с ним не желаю.

На какое-то время в комнате воцарилась мертвая тишина. Препираться с Михаилом было опасно. Его лица я не видела, но я видела Сашку, его необычно круглые глаза и полуоткрытый рот. От меня этого никто не ожидал. Вместо взрыва я услышала приглушенный